23-06-2018
[ архив новостей ]

Материалы симпозиума «Живой камень: текст/словарь. Прелиминарии»

  • Количество просмотров : 3452

Материалы симпозиума

 «Живой камень: текст/словарь. Прелиминарии» 


Составители и редакторы: М.В. Завьялова, Т.В. Цивьян

 

Публикуются материалы симпозиума «Живой камень: текст/словарь. Прелиминарии», состоявшегося в Институте мировой культуры МГУ им. М.В. Ломоносова 12 ноября 2015 года в рамках проекта «Живой камень: от минералогии к мифопоэтике» (грант РНФ 14-18-02194). Одна из задач проекта – составление словаря и текста живого камня. Здесь это первые подступы, нащупывание путей. Представилось целесообразным начать с Национального корпуса русского языка (НРКЯ), который, с одной стороны, предоставляет максимальный «разброс» данных, а с другой, содержит их предварительную классификацию (ср., например газетный, диалектный, поэтический, мультимедийный и др. подкорпусы) и дает широкие возможности классификации (морфологической, синтаксической, семантической и т. д.). В данном случае особое внимание было уделено конструкции Subj + Praed (камень *действует), поскольку именно она позволила раскрыть «активность» камня, переводящую его в разряд живых существ. Предложены и другие способы анализа и классификации: каталог (специально минералогический), обследование текстов разных жанров и разных традиций, от библейской до современной русской. Особое внимание уделено мифологии и фольклору – именно они формируют мифопоэтическое досье камня и позволяют выделить набор сюжетных и лексических клише, подводящих к составлению словаря и текста живого камня. Материалы симпозиума – очередной этап проекта, цель которого комплексное изучение живого камня как материального объекта (в рамках естественных наук) и как объекта (семемы, мифологемы, символа) духовной культуры в рамках архетипической модели мира/картины мира.


 

Борис Валерьевич Орехов
(НИУ Высшая школа экономики)

 

Обработка «камня» околокорпусными инструментами

Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант № 13-04-00363
«Языковые параметры философских и поэтических текстов в России и Европе 19-21 веков»)


В настоящих заметках речь будет идти не столько о результатах исследований, связанных со словом и понятием «камня», сколько о тех инструментах, которые в таких исследованиях могли бы быть полезны.


Национальный корпус русского языка (НКРЯ) стал достаточно известен в исследовательской среде и активно применяется как в лингвистических исследованиях, так и в работах гуманитариев. Особенно полезен последним поэтический подкорпус, который содержит стихотворные тексты, снабженные специальной стиховедческой разметкой и поиском, учитывающим важные для поэзии параметры (см. сборники Корпусный анализ русского стиха 2013 и 2014).


Однако на коллекции текстов, составляющих корпус, уже построены инструменты, существующие отдельно от самого корпуса и реализующие такую функциональность, которая поисковым механизмам корпуса по ряду причин недоступна. Такие инструменты менее известны, и мы надеемся, что их обзор будет полезен исследователям, использующим новые компьютерные ресурсы в своей работе.


Прежде всего, следует сказать о том, что на основе корпуса создан новый частотный словарь русской лексики (Ляшевская, Шаров 2009). Предшественники корпусов, картотеки, в свое время формировались именно для последующего превращения в словари, некогда была распространена и точка зрения, что корпус должен делаться в расчете на создание словаря. Новый частотный словарь благодаря положенной в его основу хорошей количественной базе НКРЯ дает более точные данные, которые к тому же дифференцированы по жанрам. Словарь доступен в Интернете (http://dict.ruslang.ru/freq.php) и содержит некоторую информацию, которую нельзя извлечь из поисковых механизмов НКРЯ. В частности, в этом источнике можно почерпнуть сведения о частотности букв русского алфавита и частотности двухбуквенных сочетаний.


Еще один ресурс, который в какой-то мере сходен по своей направленности с предыдущим, то есть может быть отчасти назван лексикографическим, это RusVectōrēs (http://ling.go.mail.ru/dsm/en), сервис, представляющий наиболее близкие к заданному слову лексемы. Если в словаре синонимов такого рода ряды близких по значению слов составляются вручную, то RusVectōrēs вычисляет семантическую близость исходя из употребления лексем в текстах НКРЯ. Общий принцип в том, что наиболее близкие слова используются в одних и тех контекстах и конструкциях, а новый лингвостатистический инструмент, который называется векторной моделью, позволяет вычислить эту близость и показать ее пользователю. Список таких квазисинонимов к слову «камень» будет выглядеть так:

1. валун 0.61850
2. камешек 0.58177
3. глыба 0.57161
4. скала 0.56438
5. кирпич 0.55644
6. камушек 0.55337
7. каменья 0.53676
8. обломок 0.52088
9. щебень 0.51475
10. гранит 0.51453


Цифра справа означает меру близости и находится в диапазоне между 0 (между словами нет сходства) и 1 (сходство слов абсолютно). Этот список может оказаться полезным исследователю, ищущему в корпусе разные слова, относящиеся к одному семантическому полю.


Сервис также предоставляет возможности визуализации близости слов, исходя из того, как ее оценивает векторная модель (см. рис. 1).


 ris. 1.jpg

Рис. 1. Визуализация семантической близости квазисинонимов слова «камень»

 

Следующие сервисы, упомянутые в этом обзоре, опираются на такой способ компьютерной обработки текста как создание набора ngram, прежде всего, биграмм. Суть этого способа в том, что текст расчленяется на последовательности из двух (биграммы), трех (триграммы) и более единиц (букв или слов, в данном случае мы будем говорить только о словарных, но не буквенных биграммах) и дальнейшие операции производятся уже с этими последовательностями, а не с текстом в целом.


В НКРЯ имеется поиск по биграммам текстовой коллекции (http://ruscorpora.ru/search-ngrams_2.html), который не настолько известен и востребован исследователями, как обычный лексико-грамматический поиск. Тем не менее, он позволяет быстро выяснить то, что было бы недоступно, используй мы традиционный поисковый механизм НКРЯ. Например, именно поиск по биграммам даст нам представление о том, какие существительные чаще всего сочетаются в текстах со словом «камень». Естественно, что чаще всего в паре с «камнем» оказывается слово «преткновение», так как связь между ними фразеологизирована.


Наборы ngram НКРЯ можно скачать в виде отдельных файлов (http://ruscorpora.ru/corpora-freq.html) и работать с ними на локальном компьютере.


Следующий пункт нашего обзора также связан с биграммами, наборы которых созданы на материале текстов НКРЯ, но в данном случае биграммы оказываются определенным образом обработаны. Известно, что НКРЯ предоставляет скудные возможности поиска с учетом синтаксических связей между словами. Это связано с рядом архитектурных ограничений поисковой системы. Однако с весны 2015 года в Интернете доступен специальный ресурс (http://ling.go.mail.ru/synt/), позволяющий просматривать не просто биграммы, а скетчи, составленные по текстам НКРЯ. Скетчи — это биграммы, раскласифицированные по типу синтаксического отношения. Таким образом, в разных группах оказываются определительные сочетания типа (цифра слева отражает частотность сочетания в корпусе)


869 драгоценный камень
601 этот камень
359 большой камень
276 белый камень


союзные сочинительные конструкции:


32 камень и песок
26 камень и дерево
21 камень и металл
18 камень и скала
17 камень и кирпич

и некоторые другие.


Завершая обзор сервисов, оперирующих ngram'ами, нельзя не упомянуть и о самом знаменитом таком ресурсе, ставшем основанием целой новой дисциплины, культуромики, исследующей историю культуры человека на материале встречаемости слов в книжной продукции прошлого (Roth 2014). Речь идет о Google’s Ngram Viewer (https://books.google.com/ngrams), интерфейсе, который позволяет узнать частотность употребления некоторого слова или биграммы в корпусе текстов, составленных из отсканированного корпорацией Google множества книг. Это единственный сервис в нашем обзоре, не основанный на НКРЯ.


Так, данные имеющихся в базе Google книг показывают, что относительная частотность слова «камень» в своих пиковых значениях приходится на конец 1810-х и начало 1820-х годов. Любопытно, что данные НКРЯ это подтверждают и тоже демонстрируют рост словоупотребления слова «камень» в это время, но наибольший рост употребления слова «камень» (в относительных величинах») обнаруживается в середине 1830-х годов (данные поиска по лемме и по словоформе «камень» сильно различаются, а в Ngram Viewer мы можем искать только по словоформе).


Среди осознаваемых недостатков поэтического подкорпуса в составе НКРЯ есть те, которые касаются недостаточности охвата поисковыми механизмами рифменного материала. Околокорпусные инструменты, созданные на базе Чешского стихотворного корпуса (http://www.versologie.cz/en/kcv.html), позволяют создать удобную визуализацию рифменных пар для некоторого интересующего пользователя слова (например, слова «kámen», см. рис. 2). Инструмент доступен по адресу: http://www.versologie.cz/gunstick/index_en.php.


Проблемы отображения свойств и эволюции русской рифмы в корпусе отчасти связаны с теми же архитектурными ограничениями поиска: рифма, как и синтаксис, по природе своей является отношением, а поисковые механизмы корпуса плохо умеют обрабатывать такой тип информации. Поэтому на основе поэтического подкорпуса в составе НКРЯ в данный момент создается перспективный ресурс, посвященный специально именно рифменным парам. Наиболее естественным способом отразить и обобщить отношение является граф, так что в основу этого ресурса положена технология графовой базы данных Neo4j. Результат поиска ассонансных пар в таком ресурсе отражен на рис. 3.


 ris. 2.jpg

Рис. 2. Распределение рифменных пар к слову «kámen» в чешской поэзии



ris. 3.jpg

 Рис. 3. Ассонансные пары в графовой базе данных русских рифм.

 

Итак, НКРЯ уже некоторое время развивается в сторону своего рода «спин-оффов», он стал основой для ряда других компьютерно-лингвистических сервисов, которые могут быть полезны исследователям при решении их задач.

 

Литература


Корпусный анализ русского стиха 2013 – Корпусный анализ русского стиха: Сборник научных статей / Отв. ред. В.А. Плунгян, Л.Л. Шестакова. М.: ИЦ «Азбуковник», 2013.

Корпусный анализ русского стиха 2014 – Корпусный анализ русского стиха: Сборник научных статей. Вып. 2 / Отв. ред. В.А. Плунгян, Л.Л. Шестакова. М.: ИЦ «Азбуковник», 2014.

Ляшевская, Шаров – Ляшевская О.Н., Шаров С.А. Частотный словарь современного русского языка (на материалах Национального корпуса русского языка). М.: Азбуковник, 2009.

Roth 2014 – Roth S. Fashionable Functions: A Google Ngram View of Trends in Functional Differentiation (1800-2000) // International Journal of Technology and Human Interaction, Vol. 10, No. 2, 2014, pp. 34-58.


 

 

Наталья Витальевна Злыднева
(Институт мировой культуры МГУ,
Институт славяноведения РАН)

 

Текст камня в поэзии русских символистов
(анализ на основе НКРЯ)


Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 14-18-02194
«Живой камень: от минералогии к мифопоэтике»

 


Общее описание исследования


На основе Национального Корпуса Русского Языка, поэтического подкорпуса, исследовались контексты лексем камень, каменный, (о)каменеть, каменщик в поэзии Иннокентия Анненского, Юргиса Балтрушайтиса, Константина Бальмонта, Андрея Белого, Александра Блока, Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина. Основное внимание уделялось анализу семантико-синтаксических связей существительного камень с глаголами и прилагательными. Среди глаголов в особую группу выделялись глаголы действительного залога. Проводился анализ отношения словоформ к оппозиции «живой/мертвый», собраны статистические данные по наиболее частотным и, наоборот, самым редким употреблениям эпитетов, составляющих базовые характеристики текста камня. Исследовалась частотность рифм с данными лексемами, их поэтической метаморфизации, а также семантические инварианты встроенности лексем в концепты, описываемые оппозицией «природа/культура». Результаты исследования показали, что наряду с областью совпадений (символистских клише), имеется значительный разброс семантико-синтаксических значений камня у отдельных поэтов символизма в его качественных и количественных характеристиках. Главным результатом явилось суммарное описание концепта, выявление инвариантной основы «текста» камня, залегающей поверх идиостилей авторов. Последняя обусловлена как общим характером поэтического языка, которые заданы параметрами стилистической формации, так и стереотипами представлений о камне в русском сознании и шире – мифопоэтической модели мира, нашедших выражение в языке и хранящих память об архаическом единстве культуры. Ниже приводятся данные по каждому из рассмотренных авторов поэтического подкорпуса с описанием соответствующей индивидуальной специфики употребления лексемы камень. В заключении сообщаются общие выводы относительно соотношения природных и мифопоэтических свойств камня, получивших осмысление в поэзии русского символизма. В приложении – таблица частотности распределения эпитетов по авторам.


По абсолютному количеству употребления лексем, связанных с камнем, полярную позиции образуют по отношению друг к другу Балтрушайтис (наименьшее количество: 9 вхождений на 9 документов) и Брюсов (наибольшее количество – 165 вхождений на 128 документов). Фреквентность среди остальных участников исследования колеблется в среднем между 30 и 60: Бальмонт – камень 59 вхождений на 44 документа, Блок – камень 64 на 51 и каменный 13 на 12, Белый камень 39 на 31 и каменный 31 на 28, Волошин камень 67 на 55, Анненский – камень 28 на 16 и каменный 3 на 2. Глагол каменеть довольно редок и потому учитывается как статистическая погрешность. Отмечен случай лишь одного наречия с основой камен-: каменно (у Белого).

 


Камень А. Блока


Интересующий нас в первую очередь живой камень имеет наибольшее распространение у Блока, потому и начнем с него.


Озарены церковные ступени,
Их камень жив ― и ждет твоих шагов.
[А.А. Блок. «Бегут неверные дневные тени...» (1902.01.04)];


Холодный мрамор стал живым,
Проникся стоном камень
Он с жадной алчностью впивал
Моих лобзаний пламень.

[А.А. Блок. «Я в старом сказочном лесу...» (1920.11.06)].


Как видно из последнего примера, условием оживления камня у Блока становится его способность гореть и/или производить свет, пламя. Рифма камень/пламень занимает высокую позицию в частоте употребления лексемы:


Писать ли Вам, что тайный пламень
Горит в душе моей опять,
И сердце, прежде хладный камень,
Способно снова обожать?

[А.А. Блок. «Писать ли Вам, что тайный пламень...» (1898.12.23)];


Когда же первый вспыхнул пламень,
И слово к небу понеслось, ―
Разбился лед, последний камень
Упал, ― и сердце занялось.

[А.А. Блок. «Я долго ждал -- ты вышла поздно...» (1901.11.27)];


Жгут раскаленные камни
Мой лихорадочный взгляд.
Дымные ирисы в пламени,
Словно сейчас улетят.

[А.А. Блок. «Жгут раскаленные камни...» [Итальянские стихи, 6] (1909)].


Примеры валентности камень + горение/свет:


Так бей, не знай отдохновенья,
Пусть жила жизни глубока:
Алмаз горит издалека
Дроби, мой гневный ямб, каменья!

[А.А. Блок. Возмездие (1910-1921)];


На тонкой мачте ― маленький фонарь,
Что камень драгоценной фероньеры,
Горит над матовым челом небес.

[А.А. Блок. В северном море [Вольные мысли, 3] (1907.06.07)] [0];


На драгоценный камень фероньеры,
Горящий в смуглых сумерках чела.

[А.А. Блок. В северном море [Вольные мысли, 3] (1907.06.07)];


Безмолвны гробовые залы,
Тенист и хладен их порог,
Чтоб черный взор блаженной Галлы,
Проснувшись, камня не прожег.

[А.А. Блок. Равенна [Итальянские стихи, 1] (1909.05.06)];


И вот уже в долинах
Несметный сонм огней,
И вот уже в витринах
Ответный блеск камней,
И город скрыли горы
В свой сумрак голубой,

[А.А. Блок. «Голубоватым дымом...» [Итальянские стихи, 6] (1909)];


И драгоценный камень вьюги
Сверкает льдиной на челе.

[А.А. Блок. Второе крещенье [Снежная маска] (1907.01.03)];


Жил я в бедной и темной избушке моей
Много дней, меж камней, без огней.

[А.А. Блок. Сольвейг (1906.02.20)] [0];


Вот ― на груде горячих камней
Распростерта не смевшая пасть…

[А.А. Блок. Гимн (1904.08.27)];


И слышу, слышу, будто кричу:
«Поставьте в море на камне свечу!

[А.А. Блок. «Пристань безмолвна. Земля близка...» (1903)];


Проклятое море, дай мне ответ!
Далёко, там, камень! Там ставьте свечу!

[А.А. Блок. «Пристань безмолвна. Земля близка...» (1903)];


Я правлю, архангел, Ее Судьбой.
В щите моем камень зеленый зажжен.
Зажжен не мной, ― господней рукой.

[А.А. Блок. «Я -- меч, заостренный с обеих сторон...» (1903)];


Когда же первый вспыхнул пламень,
И слово к небу понеслось, ―
Разбился лед, последний камень
Упал, ― и сердце занялось.

[А.А. Блок. «Я долго ждал -- ты вышла поздно...» (1901.11.27)];


Признак истинного чуда
В час полночной темноты ―
Мглистый мрак и камней груда,
В них горишь алмазом ты.

[А.А. Блок. «Признак истинного чуда...» (1901.07.29)];


Ты шла звездою мне, но шла в дневных лучах
И камни площадей и улиц освятила.

[А.А. Блок. «Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла...» (1901.07.08)];


Порою в воздухе, согретом
Воспоминаньем и тобой,
Необычайно хладным светом
Горит прозрачный камень твой.

[А.А. Блок. Аметист (1900.09.18)];


В Дельфийском храме новый бог
Над камнем Пифии священной
Возвысил голос, ― и не мог
Развеять пламень сокровенный.

[А.А. Блок. Sophia (1900.08.21)];


Писать ли Вам, что тайный пламень
Горит в душе моей опять,
И сердце, прежде хладный камень,
Способно снова обожать?

[А.А. Блок. «Писать ли Вам, что тайный пламень...» (1898.12.23)].


Активное, живое существование камня у Блока усилено введением библейских контекстов, а также отнесенностью камня к мотивам тела/города:


Город в красные пределы
Мертвый лик свой обратил,
Серо-каменное тело
Кровью солнца окатил.

[А.А. Блок. «Город в красные пределы...» (1904.06.28)].


Условием горения камня у Блока становится его связь с протяженностью материи, концептом пути (в поэме «Соловьиный сад»: каменный/каменистый путь – смыслообразующий образ) и временем. Последним обусловлен редкий эпитет медленный камень (отсылающий и теме, развитой в «Соловьином саде»):

Знаю ― молитва поможет
Ясной надежде всегда,
Тяжкая верность заложит
Медленный камень труда.

[А.А. Блок. «Медленно, тяжко и верно...» (1900.12.05)].


Второе, не менее, чем горение, активное свойство живого камня Блока – его акустическая потенция, чувствительность к оппозиции звук/глухота:


Молчим, точа незнаемый гранит,
Кругом ― лишь каменные звуки.

[А.А. Блок. «Мы -- чернецы, бредущие во мгле...» (1902.09.24)];


О, черен взор твой, ночи тьма,
И сердце каменное глухо,
Без сожаленья и без слуха,
Как те ослепшие дома!..

[А.А. Блок. Возмездие (1910-1921)];


Черный уголь ― подземный мессия,
Черный уголь ― здесь царь и жених,
Но не страшен, невеста, Россия,
Голос каменных песен твоих!

[А.А. Блок. Новая Америка (1913.12.12)];


Да, нынче, в день возврата их,
Вся жизнь в столице, как пехота,
Гремит по камню мостовых,
Идет, идет ― нелепым строем,
Великолепна и шумна…

[А.А. Блок. Возмездие (1910-1921)].


Камень Блока – живой по преимуществу, выражена его активность (часты глаголы в действительном залоге) – он горит, кричит, (не)жжет, падает, но и отнесенность к смерти – камень холодный, могильный, тяжкий, последний. Особенность – темпоральные характеристики: камень медленный (затрудненное движение) и отнесен к пути; особо выделена способность камня гореть/светиться/жечь (камень-пламень) и звучать (акустика камня и в связи с камнем). Связь со светом объясняет и широту его цветовой палитры (серый и/или драгоценный).


 

Камень М. Волошина


У М. Волошина пик распределения лексемы камень по времени приходится на 1907 год, а также – хотя и меньше по интенсивности – на 1916 и 1920 годы с некоторым заходом в 1926 год: частотность употребления слова в первое десятилетие соответствует данным по двум другим поэтам символизма, но у последних его употребление этим десятилетием практически и ограничивается, в то время как у Волошина интерес к теме остается и в 1920-е годы. Именно в эту пору поэт практически постоянно живет в Коктебеле. В словесный мир Волошина, таким образом, камень приходит как изнутри языка и поэтической практики – поэтики символизма, так и извне, из естественного окружения каменного природного пейзажа. В соответствии с таким своим происхождением, камень Волошина демонстрирует двойственность, одновременно принадлежа природе и культуре. Камень прежде всего обнаруживает свою принадлежность к природным стихиям – прежде всего воде, но в значительной мере и огню, пламени (отмеченная у Блока рифма камень-пламень встречается и у Волошина), но у него стихийность (пламенность) камня сопряжена с синтестезийным переживанием полноты мира, где звук, цвет и свет вовлечены в единый круговорот природных метаморфоз:


А вблизи струя звенит о камень,
А внизу полет звенит цикад,
И в душе гудит певучий пламень
В синеве сияющих лампад.

[М.А. Волошин. «Ветер с неба клочья облак вытер...» [Киммерийская весна] (1917.06.20)].


Интересна и своего рода неточная внутренняя рифма, подразумевающая пушкинскую традицию, но как бы не получившая хода и оставшаяся целиком в поле семантики:


Мы, столь различные душою,
Единый пламень берегли,
И братски связаны тоскою
Одних камней, одной земли.

[М.А. Волошин. Другу [Война] (1915.08.23)].


Такая «окультуренность» стихии находит продолжение в другой ипостаси камня – его принадлежности к письменным памятникам и речи, особенно поэтической:


В душе встают неясные мерцанья,
Как будто он на камнях древних плит
Хотел прочесть священный алфавит
И позабыл понятий начертанья.

[М.А. Волошин. Кому земля -- священный край изгнанья...» [Corona Astralis, 11] (1909)]


и


Букву за буквой врубать на твердом и тесном камне:
Чем скупее слова, тем напряженней их сила.

[М. А. Волошин. Доблесть поэта (1925.10.17)];


Чье имя написано карандашом на камне?
Что нацарапано гвоздем на стене?

[М.А. Волошин. Бойня [Усобица] (1921.07.18)].


Храня древнее письменное слово, природный камень «проговаривает» на языке культуры:


И влажный камень вдалеке
Лепечет имя Эвридики.

[М.А. Волошин. «Мы заблудились в этом свете...» [Amori amara sacrum] (1905)],


где отмеченная влажность камня сопричастна не только стихии воды, но и выступает как маркер жизненной силы. В поле окультуренного камня особенно значима библейская, в том числе евангельская тема:


Я ль в тебя посмею бросить камень?

[М.А. Волошин. Святая Русь [Пути России] (1917.11.19)];


По ступеням империй и соборов,
Небесных сфер и адовых кругов
Шли кольчатые звенья иерархий
И громоздились Библии камней
Отображенья десяти столетий:

[М.А. Волошин. Космос (1923.06.12)].


Связь камня с основными заветами культуры в ее историческом развитии отнесена к физическому свойству минерала как природного материала – его тектоничности, прочности, способности противостоять разрушительной силе времени. Камень сам олицетворяет время в древних архитектурных сооружениях, получая осмысление не только как традиционный строительный материал, но и метафорически, как темпорализация пространства (в этом Волошин сходен с Блоком, ср. характерную для обоих отнесенность седины камня к возрасту, то есть антропоморфизации образа):


Под сенью тощих акаций
И тополей,
Средь пыльных галлюцинаций
Седых камней,
В стенах церквей и мечетей
Давно храня
Глухой перегар столетий
И вкус огня;
Молитва о городе

[М.А. Волошин. Возношения (1918.06.02)];


На месте городов ни камней, ни развалин.

[М.А. Волошин. «Здесь был священный лес. Божественный гонец...» [Киммерийские сумерки, 5] (1907)].


Антропоморфизация камня как хранилища истории реализована и в других каменных «сединах»:


Город-Змей, сжимая звенья,
Сыпет искры в алый день.
Улиц тусклые каменья
Синевой прозрачит тень.
Груды зданий как кристаллы;
Серебро, агат и сталь;
И церковные порталы,
Как седой хрусталь.

[М.А. Волошин. С Монмартра [Париж, 1] (1904-1905)].


И конечно, место впитавшего культуру камня – в реестре свидетельств «петербургского текста»:


С белесоватым мороком ночей,
С алтарным камнем финских чернобогов,
Растоптанным копытами коня,
И с озаренным лаврами и гневом
Безумным ликом медного Петра.

[М.А. Волошин. Россия (1924.02.06)].


Однако примкнув к культуре, камень Волошина пытается одновременно и отгородиться от нее, устремляясь назад к природе, он прорастает подобно растению:


Здесь соборов каменные корни.
Прахом в прах таинственно сойти,
Здесь истлеть, как семя в темном дерне,
И цветком собора расцвести!

[М.А. Волошин. Погребенье [Руанский собор, 6] (1907)],


что перекликается с бальмонтовской флоризацией минерала:


Там камни ценные цветут,
Там все в цветеньи вечно-юном,
Там птицы райские живут ―
Волшебный Сирин с Гамаюном.

[К.Д. Бальмонт. Райские птицы (1907)].


Природная «архитектура» занимает в мире Волошина более высокое место в иерархии ценностей:


Я поклоняюсь вам, кристаллы,
Морские звезды и цветы,
Растенья, раковины, скалы
(Окаменелые мечты
Безмолвно грезящей природы),

[М.А. Волошин. Письмо [Amori amara sacrum] (1904)].


Рифма кристаллы-скалы имплицитно сближает полюса микро- и макроформ существования камня в природе, которая наделяется качествами живого существа, способного грезить, хотя и безмолвно. Впрочем, «голос» камен чреват криком, переходящим в звериный «хор»:


В нем крик камней, в нем скорбь земли,
Но саван мысли сер и скучен.

[М.А. Волошин. Письмо [Amori amara sacrum] (1904)];


Устья рек, святые рощи, гребни скал и темя гор
Оглашает ликованьем всех зверей великий хор ―
И луга, и лес, и пашни, гулкий брег и синь-простор.

[М.А. Волошин. Kantikoi [Алтари в пустыне] (1909.03.05)].


Сам вид каменных отрогов напоминает исполинских хищников и каких-то древних птеродактилей:


Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;

[М.А. Волошин. «Как в раковине малой -- Океана...» [Киммерийская весна] (1918.06.06)];


Горы, как рыжие львы, стали на страже пустынь.

[М.А. Волошин. Полдень [Алтари в пустыне] (1908)];


В гранитах скал ― надломленные крылья.
Под бременем холмов ― изогнутый хребет.

[М.А. Волошин. Полынь [Киммерийские сумерки, 1] (1907)].


Впрочем, еще больше камень хранит в себе признаки человека, принимая участие в мифологической космогонии земной природы:


Десница подняла материки,
А левая распределила воды,
От чресл размножилась земная тварь,
От жил ― растения, от кости ― камень,
И двойники ― небесный и земной ―
Соприкоснулись влажными ступнями.

[М.А. Волошин. Космос (1923.06.12).


Антропоморфная анимация камня у Волошина выражена не столь непосредственно, как у Бальмонта или Брюсова, однако для коктебельского пиита специфично наделение камня функцией агенса, которая предполагает активное глагольное поведение лексемы: камень (а также каменная зыбь, громада, гора) цепенеет, костенеет, жаждет, взвивается (в прямой форме или в качестве дополнения):


Предо мной, тускла и широка,
Цепенела в мертвом исступленьи
Каменная зыбь материка.

[М.А. Волошин. Армагеддон [Война] (1915.10.03)];


Он мыслил небом, думал облаками,
Он глиной плотствовал, растеньем рос,
Камнями костенел, зверел страстями,

[М.А. Волошин. Космос (1923.06.12)];


Камни эти жаждут испокон
Хмельной жёлчи Божьего потира.

[М.А. Волошин. Армагеддон [Война] (1915.10.03)];


В горний простор без усилья
Взвились громады камней

[М.А. Волошин. Ночь [Руанский собор, 1] (1907)].


Наконец, еще раз уже приводившийся по другому поводу пример, проговоривший камень:


И влажный камень вдалеке
Лепечет имя Эвридики.

[М.А. Волошин. «Мы заблудились в этом свете...» [Amori amara sacrum] (1905)],


и даже вероломно нападающий, подобно змее (очевидно, аллюзия на пушкинскую «Песнь о вещем Олеге»):


Как будто грязи едкой вкус
И камня подлого укус
Мне не привычны, не знакомы…

[М.А. Волошин. «Я быть устал среди людей...» [Блуждания] (1913.07.08)].


Активность камня у Волошина резко доминирует над его пассивностью, однако витальность минерала порой реализуется в форме отрицательной анимации, маркируя второй член оппозиции «живой/мертвый»:


К Диане бледной, к яростной Гекате
Я простираю руки и мольбы:
Я так устал от гнева и борьбы ―
Яви свой лик на мертвенном агате!

[М.А. Волошин. «К Диане бледной, к яростной Гекате...» [Lunaria, 7] (1913)].


Приведем аналогичные примеры из Брюсова:


Так стройте призрак жизни новой
Из старых камней давних стен.

[В.Я. Брюсов. «Современность грохочет, грозит, негодует...» (1920)];


Нет, вы недаром родня изумрудам,
Аметистам, рубинам, сапфирам,
Жизненный трепет пройдет по встревоженным грудам,
И камней восторженный гимн, как сияние, встанет над миром.

[В.Я. Брюсов. Камни (1903)].


В том, что живой камень у Волошина демонстрирует себя имплицитно, в качестве активного начала, но открыто не заявляя о себе как живом, состоит отличие от указанных примеров из Бальмонта и Брюсова, в поэзии которых камень жив скорее по внешним признакам. Скрытая жизнь камня у Волошина, между тем, компенсируется его художественной активностью. Камень – не только предмет созерцания, но и активный рисовальщик, живописец и скульптор, он соотносим с линией, цветом, трехмерной формой и всеми атрибутами произведения искусства:


мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов.

[М.А. Волошин. «Как в раковине малой -- Океана...» [Киммерийская весна] (1918.06.06)];


В седой оправе пенных грив
И в рыжей раме гор сожженных.

[М.А. Волошин. «И будут огоньками роз...» [Облики] (1913.06.14)];


Скрыты горы синью пятен и линий ―
Переливами перламутра.

[М.А. Волошин. «Облака клубятся в безднах зеленых...» [Киммерийская весна] (1910.02.21)];


Уступы каменистых крыш
Слились в равнины темных линий.

[М.А. Волошин. Пустыня [Годы странствий] (1901)];


Неумолимо жёстк
Рисунок скал, гранитов черный лоск,
Строенье арок, стрелок, перекладин.

[М.А. Волошин. «Алмазный бред морщин твоих и впадин...» [Lunaria, 10] (1913)];


Огнь древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой ―
И сих холмов однообразный строй,
И напряженный пафос Карадага,
Сосредоточенность и теснота
Зубчатых скал, а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали.

[М.А. Волошин. «Как в раковине малой -- Океана...» [Киммерийская весна] (1918.06.06)].


Создающая художественные изображения посредством камня природа наделяет минерал свойством homo creans, человека творящего. Камень не столько объект, сколько субъект зрения. Интересно, что в связи с мотивом камня Волошин опирается на концепт неясного, затрудненного зрения, тем самым отстраняя и акцентируя сам акт смотрения: камни серые, тусклые, мутные, подернутые дымкой, едва различимые сквозь пелену дали:


Мерцает золото, как желтый огнь в опалах.
И были дни, как муть опала…
И был один, как аметист.

[М.А. Волошин. «В молочных сумерках за сизой пеленой...» [Париж, 9] (1909)];


И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,
И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,
И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц ―

[М.А. Волошин. Полдень [Киммерийские сумерки, 10] (1907)];


Млея по красным холмам, с иссиня-серых камней,
Душный шлем фимиам ― благовонья сладкой отравы ―
В море расплавленных дней.

[М.А. Волошин. Полдень [Алтари в пустыне] (1908)].


Им лишь изредка вторит прозрачность:
Vitreaux ― камней прозрачный слиток:
И аметисты, и агат.

[М.А. Волошин. Письмо [Amori amara sacrum] (1904)],


но и та исполнена серой мути, туманящего взгляд пространства:


Она несла свою печаль,
Одета в каменные ткани,
Прозрачно-серые, как даль
Спокойных овидей Шампани.

[М.А. Волошин. Реймская Богоматерь [Пламена Парижа] (1915.02.19)].


Рассмотренные примеры убеждают в том, что живой камень в поэзии Волошина – это прежде всего камень-субъект, активно творящий изображение.


 

Камень у К. Бальмонта


Относительно оппозиции «живой/мертвый» камень у Бальмонта обнаруживает явное тяготение ко второму члену оппозиции, то есть, он маркирован как мертвый:


Все то, что во вселенной рождено,
Куда-то в пропасть мчится по уклонам,
Как мертвый камень падает на дно.

[К.Д. Бальмонт. Освобождение [Художник-дьявол] (1903)];


Я спал как воды моря,
Как сумрак заключенья,
Я спал как мертвый камень,
И странно жил во сне, ―
С своей душой не споря,
Свое ожесточенье
Любя, как любит пламень
Таиться в тишине.

[К.Д. Бальмонт. Праздник свободы [Четверогласие стихий] (1903)];


Но, увидев яркий пламень,
Я ― всегда мертвей, чем камень, ―
Ужаснулся,
И хотел бежать скорее ―
И не мог.

[К.Д. Бальмонт. Пожар [Danses macabres] (1903)].


Сопричастность жизни камень Бальмонта обнаруживает косвенно, лишь в границах фразового единства, в семантике всего четверостишья, то есть, на расстоянии не менее 3-4 позиций от леммы:


Ты нам обещаешь жизнь в иной отчизне, ―
Камень высших духов, огненный рубин!

[К.Д. Бальмонт. Драгоценные камни [Безветрие] (1900)];


Но на крутом внезапном склоне,
Среди камней, я понял вновь,
Что дышит жизнь в немом затоне,
Что есть бессмертная любовь.

[К.Д. Бальмонт. Среди камней [Ангелы опальные] (1900)].


Принадлежность камня семантике живого обнаруживается у Бальмонта в субъективизации мотива, отождествление камня с Я лирического героя:


Я возглас боли, я крик тоски.
Я камень, павший на дно реки.
Я тайный стебель подводных трав,
Я бледный облик речных купав.

[К.Д. Бальмонт. Возглас боли (1908)];

А я иным покорствую законам,
По воле изменяться мне нельзя,
Я камень скал, с их вынужденным стоном.

[К.Д. Бальмонт. Камень скал [Художник-дьявол] (1903)].

Роль камня как агенса проявляется и в его соположении с глаголами действительного залога, в способности камня цвести, гореть, падать, обрываться:


Там камни ценные цветут,
Там все в цветеньи вечно-юном,
Там птицы райские живут ―
Волшебный Сирин с Гамаюном.

[К.Д. Бальмонт. Райские птицы (1907)];


Где-то там, на таинственном дне,
Новые краски царят,
Драгоценные камни горят.

[К.Д. Бальмонт. Потухшие факелы [Безветрие] (1900)];


Камень падает на дно,
Дважды жить нам не дано.

[К.Д. Бальмонт. Чары месяца [Ангелы опальные] (1898)];


Где-то серна пробежала, где-то коршун промелькнул,
Оборвался тяжкий камень, между скал раздался гул.

[К. Д. Бальмонт. В час рассвета [За пределы] (1894)];


Камень выступает в сочетании с «девицей-солнцелов» 


На Камне солнцевом
сидит Заря-Девица,
Она – улыбчивая птица,
В сияньи розовом широко-длинных крыл,
На Камне солнцевом, он – амулет всех сил.

[К.Д. Бальмонт. На камне солнцеловом (1906)].


И корреспондирует с общей для символистов рифмой камень/пламень:


Топнут о камень ― топнут ― и пламень вырос и взвился проворней змеи.

[К.Д. Бальмонт. Агни (1912)];


Но, увидев яркий пламень,
Я ― всегда мертвей, чем камень, ―
Ужаснулся,
И хотел бежать скорее ―
И не мог.

[К.Д. Бальмонт. Пожар [Danses macabres] (1903)]


и обнаруживает связь камня со стихией огня:


От капли росы, что трепещет, играя
Огнем драгоценных камней,
До бледных просторов, где, вдаль убегая,
Венчается пеною влага морская
На глади бездонных морей,

[К.Д. Бальмонт. «От капли росы, что трепещет, играя...» [Черная оправа] (1905)];


Там, в полумгле, в тишине,
Где-то там, на таинственном дне,
Новые краски царят,
Драгоценные камни горят.

[К.Д. Бальмонт. Потухшие факелы [Безветрие] (1900)].


В оппозиции «живой/мертвый» камень отнесен полностью ко второму члену (5 вхождений) + 2 окаменения (камнем можно стать). Но при этом выражена субъектность (камни цветут, горят, падают, бывают низринуты, обрываются), которая проявляется и в отождествлениях с Я поэта. Отмеченные свойства камня присущи и другим символистам (например, у Брюсова: не камень я), тут Бальмонт не отходит от общих стереотипов. Спецификой поэта, между тем, можно считать избирательность минералогического ряда, не встречающуюся у других авторов (сапфир, лунный камень, изумруд, хризолит, рубин), а также расширенность характеристик камня как природного объекта (форма, цвет, среда и пр.) и высокая частотность эпитетов драгоценный/самоцветный (см. таблицу). Таким образом, камень Бальмонта антиномичен: при выраженности субъектного начала, он маркирован как анти-живой и принадлежащий природе, то есть, в оппозиции «живой/мертвый» камень выступает как метафора анимации природного начала.

 

В этом камень Бальмонта сходен с камнем Балтрушайтиса, о котором можно только сказать, что – при всей скудости материала – камень олицетворяет агрессию природы по отношению к миру людей (то есть, камень демонизирован):


Тянется к жертве / Костлявой рукой ―
Горестный камень / Ждет крови людской!

[Ю.К. Балтрушайтис. Deo ignoto (1912)],


а живое проступает как оксюморонная (демоническая) связь противоположных полюсов в темпоральном модусе природы:


Мгновенное и длительность без меры,
Объятое смятением и сном,
И зыбь полей, и в поле камень серый
Живые зерна в колосе одном…

[Ю.К. Балтрушайтис. Дневное сияние (1910)].


 


Камень В. Брюсова


Камень Брюсова часто мертв, но проявляет большее, чем у Бальмонта, тяготение к жизни, однако, как правило, мотив жизни соприкасается с концептом камня косвенно:


Что вновь твоя живая лира,
Над камнями истлевших плит,
Два чуждых, два враждебных мира
В напеве высшем съединит!

[В.Я. Брюсов. К армянам (1916.01.23)];


Пусть каждый камень мертв: они горели,
Горят и ныне ― в тайниках души!

[В.Я. Брюсов. Ожерелья дней (1916)];


Горит
Лишь мертвым он огнем,
Как камень драконит,
Зажженный смертным сном.

[В.Я. Брюсов. Молиться (1913.11.25)];


Камни бьем, чтоб жить на свете,
И живем, ― чтоб бить…

[В.Я. Брюсов. Каменщик (1903)].


Как и у других символистов, камни Брюсова горят и блистают:


Всё меняется странно:
Камни горят, как алмазы,
Новые всходят на небо светила,
Расцветают безвестные розы, ―
Но, быстро осыпаются грезы,
Тупо мы падаем в груды колеблемой пыли,
Тупо мы слушаем ветер,
Еле качающий дремлющий вереск, ―
В бессилии…

[В.Я. Брюсов. В пустынях (1911)];


Самоцветные камни блистают,
Вдаль уходят колонн вереницы,
Из холодных щелей выползают
Саламандры, ужи и мокрицы.

[В.Я. Брюсов. «Облегчи нам страдания, Боже!..» (1894.12.15)].


Спецификой Брюсова в отношении мотива камня можно, пожалуй, считать его преимущественную антропоморфизацию по признакам идентификации с частями тела и психологическими состояниями:


Вместо сердца камень вставил,
Желтый камень хризолит?

[В.Я. Брюсов. «Кто глаза ее оправил...» (1909)];


Я дик и злобен;
Спать умею в камне малом;
Лгать, притворствовать способен,
Но встаю до неба жалом.

[В.Я. Брюсов. «Я -- Земля, я -- косность мира...»];


Не нам превращать в изваянья
Камней твердогрудые глыбы!

[В.Я. Брюсов. На острове Пасхи (1895.11.15)];


Я прекрасна, о смертный! Как греза камней!

[В.Я. Брюсов. «Я прекрасна, о смертный! Как греза камней!..» (1894.11.27)];


Вдавив уста в холодный лик
Той жрицы Гора иль Изиды,
Он гневно в камень вбросил крик
Восторга иль глухой обиды.

[В.Я. Брюсов. Египетский профиль (1920.08.01)].


Противоположное активности камня состояние – превращение в камень, выражено глаголом окаменеть:


Давно охладели, давно окаменели
Те выкрики дня, те ночные слова:
Эти груди, что спруты, тянулись ко мне ли?

[В.Я. Брюсов. Та же грудь (1922.07.07)];


Так образы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершенной фразе.

[В.Я. Брюсов. Сонет к форме (1895.06.06)].


В качестве другой особенности Брюсова в его использовании концепта камня следует отметить высокую разработанность эпитетов, разнообразие и многочисленность прилагательных в описании камня. Определения камня можно классифицировать по ряду, относящемуся преимущественно к классу природы (величина, форма, цвет, вид минерала, среда – илистый, оснеженный) или к культуре (функция – дорожный, лобный; антропно-психологическая характеристика – дряхлый, сумрачный, высокий, седой). К последней группе можно отнести и дериват каменщик, определивший название и тему его известного стихотворения. Серый – наиболее частое определение в силу полисемии (известный и за пределами русского языка антропоморфный перенос: серый как седой). Следует отметить и активность камня в отношении интертекстуальных связей – библейских цитат:


Прощаю все, ― и то, что ты лгала мне
Губами алыми, дарами долгих ласк,
Что вместо хлеба мне давала камни,
Что на руках цепей я слышал лязг;

[В.Я. Брюсов. «Прощаю все,-- и то, что ты лгала мне...» (1911)],


а также мотива слова и письма, в отношении которых камень выступает как источник тайного знания и сокровенной речи.


По в полумгле томительного бреда
Нащупал надпись я на камнях тех:
[В.Я. Брюсов. Рамсес (1899)];
У перекрестка двух дорог
Журчанье тихое фонтана;
Источник скуден и убог;
На камне надпись из Корана.

[В.Я. Брюсов. «У перекрестка двух дорог...» (1898.04.21)];


Слово бросает на камни одни бестелесные тени,
В истине нет ни сиянья, ни красок, ни тьмы.

[В.Я. Брюсов. «Слово бросает на камни одни бестелесные тени...» (1895.03.06)].


Несмотря на высокую частотность лексемы камень и ее производных у Брюсова, в целом он проявляет низкую степень ухода от стереотипа как общего мифологического, так и в рамках символизма.


 

Камень Андрея Белого


Несмотря на высокую морфологическую и грамматическую разработанность лексемы камень (камень, каменный, каменеть, каменно) в поэзии Андрея Белого, живой/мертвый камень здесь практически не прослеживается. Тем не менее, активность камня ярко выражена в связи с глаголом действительного залога: камень сияет, бьет, жжет, мозжит, жалит и т.п.


Тяжелый камень стекла бьет
Позором купленные стекла.

[Андрей Белый. В летнем саду [Город] (1906)];


На кружевах бархатной робы
всё ценные камни сияют.

[Андрей Белый. Променад [Прежде и теперь] (1903)];

Тяжкий камень, свистя,
неожиданно сбил меня с ног ―
тяжкий камень, свистя,
размозжил мне висок.

[Андрей Белый. «Суждено мне молчать...» [Блоку, 3] (1903)];


Цифрами оскалились версты полосатые,
Жалят ноги путника камни гребенчатые.

[Андрей Белый. Горе [Россия] (1906)];


Колпак слетел, но гном трубит ― ученый.
В провал слетели камни под ногою.
Трубою машет.

[Андрей Белый. «Я вознесен, судьбе своей покорный...» [Возврат, 1] (1903)].


Функции камня как агенса проявляются и в антропоморфных метафорах, основанных на переносе на части тела:


Скрежетала ― в камень твердолобый:
Молотами выколачиваемая скрижаль,
Чтобы ― разорвались его твердые злобы
В золотом расколотую даль.

[Андрей Белый. «Я схватывал молча -- молот...» [В горах, 2] (1922)],


а также в плане психологизации – в сравнении с роковой участью поэта, описываемой лирическим Я/Ты:


Как камень, пущенный из роковой пращи,
Браздя юдольный свет,
Покоя ищешь ты.

[Андрей Белый. Кольцо [Тристии] (1907)].


Активность камня Белого проявилась и в использовании глагола каменеть:


И там внизу ― окаменели скаты.
Мерцают вспыхом каменные гроты.
Играют светлой пеной водопады.

[Андрей Белый. Возврат [Трепетень] (1902-1931)],


а также наречия каменно (уже в поздние годы творчества):


У чаши темной / Каменно вознес
Свой глаз огромный, / Пламенный, как нос.

[Андрей Белый. Все пожрал [Трепетень] (1931)].

Последний пример указывает и на чувствительность Белого к мотиву пламенеющего камня, опирающегося на аллитерацию камень/пламень: она достигает у Белого – среди исследуемых поэтов – пожалуй, наибольшей степени выраженности и проявляется от простой рифмы к внутренней и другим форма созвучий:


Шиповник, как пламень, / Висит над водой;
Бьют пенные брызги / О камень седой, ―

[Андрей Белый. «Серебряно плещет / Струя ручейка...» [Лесные встречи, 5] (1902-1931)];


Заликуйте, / Юнейшие, ―
Смелым / Пламенем! <>
Знаменуйте, / Мудрейшие, ―
Белым / Каменем! <>
Над Мариями, / Марфами, ―
Над Мариями, / Марфами, ―

[Андрей Белый. Гимн [Исход] (1921)];


А пыльный, полудневный пламень
Немою глыбой голубой
Упал на грудь, как мутный камень,
Непререкаемой судьбой.

[Андрей Белый. «Июльский день: сверкает строго...» (1920)];


Ты ― пламенный, в крылатке серой
Средь зданий, каменных пустынь:
Глаза, открытые без меры, ―
В междупланетную ледынь,
Свои расширенные сини
Бросают, как немой вопрос,
Под шапкой пепельных волос.

[Андрей Белый. Первое свидание (1921)];


В слепых очах, в глухорожденном слухе ―
Кричат тела.
Беспламенные, каменные духи!
Беспламенная мгла!

[Андрей Белый. Тела (1916)].


Камень у Белого разнообразен не только в своих семантико-синтаксических связях, но и в плане выстраиваемого им минералогического каталога: базальт, амиант, бриллиант, изумруд, лазурит, мрамор, бирюза. Можно сказать, что при средней степени частотности лексемы камень Белого наиболее разработан в отношении разнообразия частей речи и поэтических метафор. Его свойства быть живым живого обусловлены как правило гибкой подвижностью языковой характеристики.


 

Камень И. Анненского


Камень Анненского в качестве живого возникает в его поэзии только раз:


Как листья тогда мы чутки:
Нам камень седой, ожив,
Стал другом, а голос друга,
Как детская скрипка, фальшив.

[И.Ф. Анненский. То было на Валлен-Коски [Трилистник осенний, 3] (1909)],


но проявляет активность в плане антропоморфизации: млеет, кажется темным белый камень, сердце из камня, камень привычки:


Камни млеют в истоме,
Люди залиты светом,
Есть ли города летом
Вид постыло-знакомей?

[И.Ф. Анненский. Тоска белого камня [Трилистник тоски, 3] (1904)];


И не всё ли равно вам:
Камни там или люди?

[И.Ф. Анненский. Тоска белого камня [Трилистник тоски, 3] (1904)];


Сбита в белые камни
Нищетой бледнолицей,
Эта одурь была мне
Колыбелью-темницей.

[И.Ф. Анненский. Тоска белого камня [Трилистник тоски, 3] (1904)].


Мотив камня образует параллелизмы, основанные на антропоморфных метафорах, а также культурных аллюзиях, реконструирующих петербургский текст русской литературы: камень=сознание, камень=сердце, камень=ночь, камень=Нева:


Молот жизни, на плечах мне камни дробя,
Так мучительно груб и тяжел,
А ведь, кажется, месяц еще не прошел,
Что я сказками тешил себя…

[И.Ф. Анненский. Молот и искры (1901)];


Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

[И.Ф. Анненский. Петербург (1880-1909)].


Отдана дань и камню/пламени, Анненский в этом не оригинален, однако:


Ночь не тает. Ночь как камень.
Плача тает только лед,
И струит по телу пламень
Свой причудливый полет.

[И.Ф. Анненский. То и это [Трилистник кошмарный, 3] (1909)];


Пары желтеющей стеной
Загородили красный пламень,
И стойко должен зуб больной
Перегрызать холодный камень.

[И.Ф. Анненский. Зимний поезд [Трилистник вагонный, 3] (1909)].



 

Общие выводы


Камень в поэзии символистов осциллирует от состояния живого (преимущественно у Блока) до мертвого par excellence (у Бальмонта). В обоих случаях его отношение к оппозиции «живой/мертвый» маркировано. Независимо от того, к какому члену этой оппозиции камень тяготеет эксплицитно, in implicito он обнаруживает свойства агенса, реализует активное поведение, в основном проявляющееся в способности порождать огонь/свет, что нашло выражение и в звукописи (общая частая рифма – камень/пламень), а также падать и бить/дробить. К свойствам камня как агенса относятся и синестезийные проявления мотива-концепта, прежде всего в его связи с акустическим (у Блока) и визуальным (у Волошина) началами. Мотив живого камня порождает антропоморфные метафоры в отношении идентификации с частями тела (сердце), а также в плане психологизации (тоска и пр.). Активность камня отмечена движением, реализуясь, в частности в мотиве пути (у Блока) и соответствующими глаголами (падать). Антропоморфное начало в отношении фундаментального противопоставления «природа/культура» проявляется как демонизированная (диаволическая – см. Ханзен-Леве) стихийная сила, одновременно обусловленная как волей сверхчеловека, так и физическими законами материального мира. Особенна важна для символистов роль камня как носителя – хотя и пассивного – начала языка и речи: мотивы надписи на камне, библейские аллюзии. Говорящий камень противопоставлен камню кричащему как культура природе. Вместе с тем, отождествление камня с Я/Ты поэта выявляет его способность к порождению поэтического слова. Мифопоэтические значения проступают в минерале по логике соотношения био- и ноосферы – как проекция материи, усложняющейся в процессе эволюции.


 ПРИЛОЖЕНИЕ
Таблица частотности эпитетов камня у авторов

 tab 11.jpg
 Таблица 1


 

Татьяна Владимировна Цивьян
(Институт мировой культуры МГУ,
Институт славяноведения РАН)

 

…now the footless boulders leap


Работа выполнена при поддержке гранта РНФ 14-18-02194
«Живой камень: от минералогии к мифопоэтике»

 

‘…вот безногие валуны скачут’ – строкой из «Песни маленького охотника» Киплинга обозначается цель проверки по Ruscorpora лексемы валун на «способность к движению».


 Rudyard Kipling
The Song of the Little Hunter

(The Second Jungle Book)

Р. Киплинг
Песнь маленького охотника

(Вторая книга джунглей) 

 Ere Mor the Peacock flutters, ere the Monkey People cry,
Ere Chil the Kite swoops down a furlong sheer,
Through the Jungle very softly flits a shadow and a sigh--
He is Fear, O Little Hunter, he is Fear! 
 ‘Видишь? Мор-Павлин трепещет, раскричались обезьяны,
Чиль кружит тревожно на больших крылах,
И неясные мелькают в полумраке Джунглей тени -
Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
 Very softly down the glade runs a waiting, watching shade,
And the whisper spreads and widens far and near.
And the sweat is on thy brow, for he passes even now--
He is Fear, O Little Hunter, he is Fear!
 По прогалине скользнуло как бы смутное виденье,
И пронесся шепот в сумрачных кустах;
А на лбу вспотевшем капли, и дрожат твои колени -
Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
 Ere the moon has climbed the mountain, ere the rocks are ribbed with light,
When the downward-dipping trails are dank and drear,
Comes a breathing hard behind thee--snuffle-snuffle through the night--
It is Fear, O Little Hunter it is Fear!
 Месяц, вставши над горою, серебрит седые скалы,
Звери, хвост поджавши, прячутся в лесах,
Вслед тебе несутся вздохи, и листок крошится вялый
Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
 On thy knees and draw the bow; bid the shrilling arrow go;
In the empty, mocking thicket plunge the spear!
But thy hands are loosed and weak, and the blood has left thy cheek--
It is Fear, O Little Hunter, it is Fear!
 На колено! За тетиву! И спускай проворно стрелы,
В тьму коварную стреми копья размах.
Но рука бессильно виснет, но душа оцепенела -
Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!
 Now the spates are banked and deep; now the footless boulders leap--
Now the lightning shows each littlest leaf--rib clear--
But thy throat is shut and dried, and thy heart against thy side
Hammers: Fear, O Little Hunter--this is Fear!
 Валуны, как щепки, пляшут в волнах бурного потока,
Пятна молнии дрожат на лепестках,
В горле сушь, и сердце бедное колотится жестоко -
Это Страх, Охотник-крошка, это Страх!’
(Пер. С. Займовского)
  

В вырванной из контекста строке – просто констатация факта.


Ближайший контекст раскрывает ситуацию: в джунглях ненастье, гроза, бурный поток срывает с места валуны и несет их с собой.


В контексте всего стихотворения – ненастье несет в себе почти эсхатологическую опасность (возвращение в хаос) и вызывает у живых существ, особенно у человека, панический страх (terror antiquus).


Эти три ступени формулируют место камня (в нашем случае валуна) в архетипической картине мира: мертвый камень неподвижен – мертвый камень двигается – движение мертвого опасно («страшно») для живого. Здесь существенна вторая ступень: камень двигается по вполне реальной причине (не только у Киплинга). Но – третья ступень – этот факт содержит в себе далеко идущие следствия (метаморфозы камня, его анимизация, камень как враг или чудесный помощник человека и т. д.). Так формируется мифологическое досье камня.


 Способность к движению – один из основных признаков живого камня и в «высокой» мифологии (и литературе), и в секуляризованной модели мира, «поверяемой наукой» (ср. многочисленные свидетельства о таинственных перемещениях камней и рациональные объяснения этих явлений, см. далее пример: «Однако объяснить, как именно геомагнитное поле превращается в антигравитационное, которое способно переместить с места на место огромный валун, пока никто не сумел». [Наталья Островская. Булыжники ползут в гору // Комсомольская правда, 2007.10.31]).


Остается объяснить выбор нами лексемы валун. Это определено его этимологической биографией (см. об этом подробнее: Цивьян 2015).


Этимология слова валун, по Фасмеру, следующая: «валу́н ‘круглый камень’, от вали́ть. Ср. лит. úola ‘каменная глыба, точильный камень’, лтш. uols ‘круглый’, uõla ‘мелкий, круглый камень, галька’, др.-исл. valr ‘круглый’, лит. vélti, лтш. vel̃t ‘катать, валять’».


Далее мы опираемся на исчерпывающую статью А.Ф. Журавлева «Взвешивание конкурентных мотивационных версий в этимологической практике (о слове валун)» (Журавлев, в печ.). Статья отчасти полемическая, поскольку в ней анализируется альтернативная этимология валуна, предложенная Н.С. Араповой, обратившей внимание на то, что значение ‘большой камень’ передаётся и лексемой кабан, и предположившей, что валун ‘камень’, как и кабан в том же значении, является результатом метафорического переноса с названия борова — по зрительному сходству. Ещё в праславянское время у глагола *valiti / *val’ati появилось значение ‘холостить (самца домашнего животного)’. Отсюда слова вол ‘холощёный бык’, коновал, диал. вáлýх ‘кастрированный бык или баран’ (Арапова 2006, 23–24).


А.Ф. Журавлев, считая эту этимологию недостаточно обоснованной, развивает общепринятую этимологию «в сторону движения»: валун не только результат «обкатывания водой»: он как бы и сам перенял возможность катиться (точнее, способность к разным видам движения). Схема следующая: вода обкатывает валун – катит валун – валун катится под напором воды – валун катится, т.е. двигается самостоятельно.


Тут следует обратить внимание и на морфологическое оформление слова валун, точнее, на суффикс -ун, определяющий существительные, в подавляющем большинстве случаев одушевленные, по их основному признаку, чаще всего – по действию: болтун, ворчун, говорун, грызун, молчун, свистун, шептун и т. д., и особенно по действию, связанному с движением: бегун, вертун, летун, падун, пластун, плывун, плясун, ползун, прыгун, скакун, топтун, шатун и т. п. Все эти -уны маркированы значением активности, экспрессивности, эмоциональности (субъективной оценки). В итоге -ун в валуне сам по себе подводит к его анимизации и тем самым к «двигательной активности», характерной для живого существа.


Далее мы (выборочно) приводим ответы Ruscorpora на запрос валун двигается. Движение может быть горизонтальным (перемещение по плоскости) и вертикальным (обычно сверху вниз – падение). В список включены и «позы валуна», фиксирующие остановку движения. Примеры были взяты, прежде всего, из основного корпуса, но учитывались и остальные подкорпусы.


Ожидаемо на первом месте оказались литературные примеры, прежде всего, поэтические. Корпус «предпочел» ХХ век, особенно его начало (т.е. Серебряный век). Вполне объяснимо и появление валуна в газетных и журнальных текстах, где движение создает интригу сюжета (см. ниже эффектные заголовки).


Холодный камень, рождённый в высях,
Упал в долину, среди цветов:
К нему приникли земные травы;
Покрылись грани узором льдов.

[С.Д. Кржижановский. Валун (1911-1918)]


Валун, осколок темных скал,
Гранитов севера глухого,
Чью силу в землю закопал
Разбег налета ледяного.

[С.М. Городецкий. «И вот опять совсем один...» [Голоса смерти, 2] (19