23-06-2018
[ архив новостей ]

«Крым наш, но чей?» — так пишут на заборах

  • Автор : Аничкова Ольга Михайловна, Артемова Юлия Александровна, Артемова Ольга Юрьевна
  • Количество просмотров : 1078

Не пойму, ну почему так все непросто,

Если хочется ему очень остро

От любви, тоски, долгов и погоста

На желанный дорогой полуостров.

М.Щербаков. «Крым»


 

Статья подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект 15-01-00445 «Конструирование смысла жизни: реальность и ее восприятие в России и сопредельных странах (социально-антропологическое исследование)», руководитель проф. О.Ю. Артемова, научный консультант акад. В.А. Тишков.

               

Аннотация: : В статье сделана попытка проанализировать и обобщить материалы полевого исследования, проведенного на Крымском полуострове осенью 2016 года. Предметом изучения были представления жителей Крыма о смысле жизни, их жизненные ценности и поведенческие стратегии в настоящее и недавнее время — в период, когда люди еще не до конца адаптировались к последовавшим за сменой политического статуса полуострова переменам в политической, социальной, экономической и культурной сферах. Полевые исследования проводились авторами в ряде населенных пунктов Южного берега Крыма, в его столице Симферополе и некоторых населенных пунктах степной части полуострова.

 

Abstract: Present paper represents an attempt to analyze, to understand and summarize the field data obtained during our research that was held in Crimea in September-October 2016. The subject of the research was Crimean citizens’ conceptions of life meaning and their attitudes and life strategies under current political, social and cultural circumstances when people still fail to adapt to radical changes of Crimea’s political and economical status and to altered legislation. The field research was conducted in Simferopol, and in a number of towns and settlements in Southern Coast and steppe part of the peninsula.

Ключевые слова: представления о смысле жизни, ценностные ориентации, полиэтничный регион, переходный период, жизненные стратегии, оппортунистическое поведение, политический статус Крыма, патриотизм, депортация, национализм, референдум, ожидания, разочарования, надежды,.

Key words: life meaning, multiethnic region, transition period, life strategies, opportunistic behavior, political status of Crimea, patriotism, deportation, nationalism, annexation, referendum, expectations, disappointment.

 


Введение

Осенью 2016 года в Республике Крым работала небольшая группа сотрудников Учебно-научного центра социальной антропологии Российского государственного гуманитарного университета (далее УНЦСА РГГУ). В ее состав входили д.и.н., профессор О.Ю. Артемова (руководитель), к.и.н. доц. Ю.А. Артемова и магистрант О.М. Аничкова. Экспедиция явилась продолжением научно-исследовательской работы по проекту «Конструирование смысла жизни: реальность и ее восприятие в России и сопредельных странах (социально-антропологическое исследование)». Начало этой работе было положено аналогичными экспедициями 2015 года в Грузию и Армению.1

Исследование проводилось методами глубинного неструктурированного интервью, включенного наблюдения, изучения музейных экспозиций, велись дневники наблюдений и записи бесед (ПМА 2016). Были также проанализированы опубликованные материалы, отражающие результаты недавних исследований наших коллег в Крыму, в частности, экспертный доклад за первое полугодие 2016 года «Межэтнические отношения и религиозная ситуация в Крымском федеральном округе» (Межэтнические отношения 2016; см. также Губогло, Старченко 2014, Заседателева 2015, Малькова 2015; Грива, Чигрин 2016), изучались публикации СМИ и релевантные материалы из Интернет-ресурсов.

В ходе работы в Крыму авторами была проведена серия глубинных неструктурированных интервью (около 40) и кратких ситуативных бесед (более 50) с представителями разных категорий граждан: музейных сотрудников, учителей, врачей, интеллигенции в целом, административных служащих, предпринимателей, работников сферы услуг, школьников, студентов. Текстовой архив составляет более 200 страниц в стандартном авторском формате. Сделано свыше 4000 фотографий, велись видео- и аудиозаписи. Как и год назад, при интервьюировании мы опирались на предложенный научным консультантом проекта В.А.Тишковым набор вопросов (см. Артемова 2015), которые использовались, однако, избирательно и лишь в качестве тематических ориентиров для выстраивания логики интервью и бесед.

Выбор Крыма как региона исследования в значительной мере был обусловлен тем, что жители полуострова переживают сейчас переходный период, а такие периоды всегда характеризуются политической и социальной нестабильностью, что неизбежно сопряжено с чувством тревоги и неуверенности людей в своем будущем и окрашено комплексом противоречивых эмоций и умонастроений.

Противоречивость воззрений на «крымский вопрос» подогревается также риторикой средств массовой информации – как отечественных, так и зарубежных, — правдивость которых подчас вызывает сомнения у читателя или зрителя, незнакомого с реальной ситуацией на собственном опыте. Поэтому нам представлялось важным воочию увидеть жизнь сегодняшнего Крыма и вступить в непосредственное общение с его этнически и конфессионально неоднородным населением.

Мы побывали в столице республики — Симферополе, где встретились с коллегами — сотрудниками Музея этнографии Крыма и Крымского федерального (по-старому Таврического) университета, получив у них ценные консультации, которые помогли нам построить дальнейший маршрут. Затем мы переместились на Южный берег Крыма и работали в Алупке, Симеизе, Ялте, Гурзуфе, Алуште, в селе Краснокаменка, Мисхоре, Кореизе и поселке Самота. В Краснокаменке и Самоте, а также в Алупке, нам удалось пообщаться с представителями крымско-татарских репатриантов. Потом мы отправились в сторону степного Крыма, избрав первым пунктом село с притягательным названием Лучистое. До 1944 г. это было типичное крымско-татарское поселение, называвшееся Тимерчи (или Демерджи), после депортации крымских татар оно было заселено преимущественно семьями из Центральной России. В два последних десятилетия там стали вновь селиться (в относительно небольших количествах) крымские татары. Посетили также соседний преимущественно крымско-татарский поселок Верхняя Кутузовка.

Оттуда перебазировались в степной город Белогорск, прежде называвшийся Карасу-Базар и населенный преимущественно крымскими татарами, но имевший также значительное число представителей караимского и крымчакского народов. В настоящее время там преобладает русское население, хотя немало и крымско-татарских репатриантов. Побывали также и в четырех окрестных селениях — Чернополье, Белая скала, Яблочное и Вишенное. Село Чернополье (прежнее название Карачоль) когда-то в значительной части было населено греками, после депортации греков в 1944 г. состав его жителей поменялся. В настоящее время греческие и татарские репатрианты там немногочисленны. Вернувшись в Симферополь, мы занялись изучением экспозиций крупнейших музеев города, общением с их сотрудниками и другими горожанами, провели содержательную и длительную встречу со студентами, магистрантами и преподавателями Крымского федерального университета и взяли несколько интервью у представителей крымчакского народа, который, как известно, был почти полностью уничтожен нацистами в 1941г. В настоящее время в мире насчитывается всего около 600 крымчаков, лишь часть из них живут в Крыму.

В итоге нашими респондентами были и городские, и сельские жители, и русские и украинцы, и крымские татары, и греки, и крымчаки и даже одна эстонка.

Почти все наши информанты участвовали в беседах охотно и с немалой эмоциональной вовлеченностью. В их ответах на наши вопросы слышны были неподдельные боль и тревога за судьбу своего народа с его культурным и конфессиональным наследием, своих близких, родного края – его благодатной, щедрой природы и необъятного исторического достояния.

Далее мы попытаемся — в той мере, в какой позволит формат статьи — передать живые голоса сегодняшних жителей Крыма. Для этого мы вплетем в наш дальнейший текст самые яркие, оставившие глубокий след в наших сердцах изречения респондентов, предприняв при этом попытку их систематизировать, взяв за основу наиболее отчетливо прозвучавшие мотивы.



«Слава Богу не было войны!»

«Екатерина дала приказ вытеснить противника из Крыма, не прибегая к военным действиям. История всегда повторяется дважды: то же самое сделал Путин».2

Мы неслучайно вынесли в заглавие статьи фразу «Крым наш, но чей?», коряво написанную на воротах какого-то заброшенного предприятия вдали от оживленных улиц (Фото1). Отчасти провокационная, она оказалась чрезвычайно емкой и выразительной — это глас народа, немой вопрос, быть может, даже немой упрек, обращенный к редкому прохожему. Далее мы попытаемся хотя бы отчасти раскрыть тот многомерный комплекс сложных, противоречивых, тревожных чувств и смыслов, которые люди Крыма в нее вкладывают.

 


фото1.jpg


Мы не знаем, как было в Крыму при неандертальцах, чьи пещерные жилища мы видели издали на склонах Ак-Кая (Белой скалы) близ Белогорска, а также при сменивших их кроманьонцах, чьи стоянки разбросаны по всему полуострову, но после них за земли Крыма кто только не воевал: от киммерийцев – до нацистов. Победители сразу начинали перекраивать территории и перемещать людей, или даже выселять с полуострова целые народы, как это произошло 1944 с крымскими татарами, греками, болгарами, армянами и другими народами Крыма. А дальше всех пошли фашисты, почти уничтожившие в 1941 крымчаков и крымских евреев. На этом фоне бескровный переход Крыма из состава Украины в состав России в 2014 г., безусловно, стал определяющим в крымском народном дискурсе. Слова «Войны-то не было», «но ведь нет войны», «Слава Богу, не случилось «Чечни» мы слышали в самых разных контекстах, когда выражалась радость по поводу прихода России, когда звучали жалобы на перемены, последовавшие за референдумом, когда сожалели о выходе из Украины, когда ностальгировали по советским временам.

Когда в первый день нашего пребывания в Крыму мы беседовали с коллегами в Симферополе, они порекомендовали нам не задавать респондентам вопросов относительно правомерности присоединения Крыма к России и не предлагать им сравнивать качество их жизни в наши дни, когда Крым вошел в состав России, с качеством жизни в тот период, когда регион являлся частью Украины. Мотивировали они это тем, что «людям уже надоели эти вопросы, они их раздражают». Нельзя сказать, что мы безоговорочно выполняли этот совет в каждом конкретном интервью, но, безусловно, мы к нему прислушались и постоянно держали в голове. Однако, помимо нашей воли, почти в каждом разговоре эта тема всплывала сама собой, без какой-либо инициативы, без каких-либо «наводящих» вопросов с нашей стороны.

Вот мы едем в такси, водитель сам начинает разговор и сам выстраивает его логику: «Я рад тому, что здесь теперь Россия, потому что мне нравится жить на белом свете. И хочу, чтобы мой внучек тоже жил. А то ведь Рада сказала: «Крым будет Украинским или безлюдным!».3 Если б не «путинские вежливые люди», нас бы уже не было в живых! Россия нас спасла» (ПМА 2016).

Спорность принадлежности территории Крыма – как сегодняшняя, так и историческая – является в наши дни предметом острых дискуссий как в России и Украине, так и в мировом геополитическом масштабе. Тем более актуальной и болезненной является эта проблема для самих нынешних жителей региона — русских, украинцев, крымских татар, греков, крымчаков, караимов и представителей ряда других народов. Пусть кто-то из них — потомки людей, населявших Крым испокон веков, кто-то — недавние переселенцы. В любом случае, и для тех и для других Крым — родной край и объект мощных патриотических чувств.

В исторической памяти крымчан наиболее легитимным и стабильным является двухсотлетнее пребывание полуострова в геополитическом пространстве Российской империи и Советского Союза, породившее ощущение общности исторической судьбы Крыма с постсоветской Россией, а не с постсоветской Украиной.

Один из наших информантов сказал: «Всем было ясно, что Крым принадлежит России, не вдаюсь в подробности, почему Ельцин его не забрал, хотя еще тогда был референдум, когда все проголосовали, что Крым российский. Кравчук приехал и был готов подписать документы, что отдает Крым, а Ельцин почему-то даже об этом не заговорил. Кравчук и Кучма открыто говорили обо всем этом в интервью» (ПМА 2016). Крымчан, думает он, просто «забыли забрать обратно», Крым случайно откололся от исторической метрополии в процессе распада Советского Союза оттого, что «Ельцин был пьяным в Беловежской пуще, потому Крым не забрал» (там же). Именно это пороговое событие определило хронотоп постсоветского Крыма, отражая пространственно-временную оппозицию «до» — «после», «в пределах» — «за пределами» («в пределах Советского Союза» - «за пределами постсоветской России»).

«Я родился в Казахстане, родители – геологи. Потом жили в Москве. После армии уехал на Север, оттуда меня перевели в Крым. У меня было советское детство и юность, я из СССР попал в эту Украину, находясь уже долгое время в Крыму. И для меня и для всех здесь никогда не стоял вопрос о том, что Крым останется украинским. Все ждали, когда же он станет российским» (ПМА 2016).

Это высказывание довольно точно выражает специфику сознания многих крымчан. Так, жизнь в постсоветском Крыму воспринимается как жизнь в условиях невраждебной оккупации в мирное время, как жизнь в условиях свободы и одновременно вынужденного пребывания за пределами своего отечества и заточения по прописке. Основываясь на полевых наблюдениях, а не статистических данных, сложно судить о том, насколько желание преобразования такого положения имело массовый характер. Однако, безусловно, смело можно говорить о том, что на протяжении всего постсоветского периода в Юго-Восточном анклаве Украины Крым был одним из ключевых пророссийских «акторов», наименее расположенным жить в составе Украины и вынашивающим особую крымскую идентичность.

О том, что «региональная идентичность крымчан сыграла немаловажную роль в принятии ими геополитического решения перехода из Украины в состав Российской Федерации, пишут авторы одного из выпусков серии «Исследования по прикладной и неотложной этнологии»4 (Губогло и Старченко 2014:10). По их мнению, в региональной идентичности, т.е. в «осознании своей принадлежности к Крыму как географическому пространству и административной единице», эксплицируется отношение людей к месту своего проживания как к своей «малой» или «исторической» родине. Так, русских, украинцев, крымских татар и людей других национальностей объединяет присущая им «этнотерриториальная идентичность, которая квалифицируется как региональная, в основе которой лежит анклавное положение этой полуостровной земли», заключают авторы (там же).

Характерной иллюстрацией устойчивых социокультурных и политических ориентаций, т.е. «пророссийской» идентичности, может служить большое слово «РОССИЯ» на вершине горы Демерджи недалеко от села Лучистое, выложенное белым камнем молодыми людьми еще в 2013 году. Информатор А. сообщил нам с гордостью о происхождении этой надписи: «это мои дети и их друзья выложили!» (ПМА 2016). Его сын, дочь и их товарищи работали тогда прокурорами в городах Крыма. Там же, на горе, еще до событий марта 2014 жители села вывешивали на «вышку» флаг России.

Авторы статьи даже не пытаются изложить то, как видят крымчане события, которые предшествовали референдуму марта 2014, самого этого эпохального дня и последующих нескольких дней. Да и ни один из наших респондентов внятно этого сделать так и не смог. Но одно очевидно: на фоне жестокого кризиса на Украине, в тревоге за свое будущее реальное большинство жителей полуострова проявили решимость добиться реализации своих многолетних чаяний.

Воспоминания наших информантов об этом «историческом сюрпризе» – референдуме, имевшем беспрецедентные результаты,— были эмоционально-насыщенными, яркими, метафоричными:

- «Хотели в Россию, люди верили, что вернутся в Россию. Крым ведь был российским. Мы мечтали вернуться. Люди, даже самые немощные, ползком ползли голосовать за Россию. Был подъем и единение»;

- «Я никогда не видел и не увижу уже, чтобы люди целовали бюллетени. Когда был референдум, было невероятное единение, радость, самые последние алкаши делились на участках друг с другом последними каплями водки»;

- «Это был действительно порыв души у людей. И был патриотизм. И на этом патриотизме можно было горы свернуть. Понимаете? Когда мы памятники все охраняли. У нас же тоже было, когда вот «Майдан» начался. У нас же крушили заборы, ломали памятники»;

- «Мы же ночью памятники охраняли, Ленина охраняли. Это патриотизм был»;

- «Мы голосовали ногами и руками»;

- «Я всегда была с Россией. Всегда считала, что я русская, что я россиянка. Мы были всей душой рады присоединению. Была такая непогода, но мы все, от ветра укрывшись, пошли голосовать. Людям на работе разрешали опоздать, чтобы смогли проголосовать» (ПМА 2016).

Справедливости ради возьмем во внимание и другие, хотя и весьма редкие, высказывания: «Были многие, кто не пошел голосовать, и с «автоматами» их никто не принуждал!» — заявила медсестра одной из больниц на ЮБК. «Фактически принуждали идти на референдум! Но голосовать «за» никто не заставлял. Тогда и татары проголосовали «за»» возразила ей ее коллега.

Один респондент в Лучистом говорил нам о том, что «перед референдумом украинцы у стариков отбирали и уничтожали паспорта, чтобы не голосовали за Россию». А другая респондентка в том же селе сказала, что это точно было в соседнем поселке Лаванда (там же).

Очень сдержанно, а порой и отрицательно оценивают присоединение Крыма к России крымские татары и крымчаки. Одна из активисток крымско-татарской общины на ЮБК утверждала, что подавляющая часть татар вообще не голосовали «за» (ПМА 2016). Конечно, и у представителей этой этнической группы взгляды на рассматриваемые политические перемены разнятся: «У нас в селе такие татары, которые за Россию, может, в душе кто-то и против, но я не слышала от них никогда, — говорит респондентка из села Лучистое — проголосовали за Россию искренне, добровольно. Даже украинцы, которые тут есть, двумя руками за Россию» (там же).

Горячее одобрение присоединения Крыма к России и политики, проводимой нашей страной, мы слышали и от крымских греков: «Путина Бог озарил, – убеждена И., жительница греческого села Чернополье в степном Крыму. — Наконец, в России такой правитель, который не дьявола с плеча слушает, а ангела. Его Бог ведет, ему было прозрение» (ПМА 2016).

Еще «при Украине» в немалом числе семей Путин стал кумиром нескольких поколений: «Сыну–отличнику в школе не давали медаль, так как у него заставкой на ноутбуке был портрет Путина, велели заменить на Януковича. И я им ответил, что не буду давить на сына, потому что согласен с ним. Путин – мой кумир и моего сына. Он думает не о своем кармане, а о государстве, он – государственный деятель» (там же).

Другой информант, бывший чиновник и предприниматель, сказал нам: «Все воровали. Украинский чиновник о народе вообще не думает, такие карманы раздули, всю Украину разворовали, а Украина была такой житницей! Никто ничего для страны делать не хочет! А Путин о россиянах думает, в России уже порядок более-менее навели, а тут еще двадцать лет расхлебывать все, сделанное при Украине. Но надо понимать, что надо подождать, все сразу не делается. А то, что вам люди говорят – жалуются – это у них менталитет такой. Сколько я помню себя, да и до меня – о чем читал-слышал по истории страны – русский народ всегда не любит власть».

Портреты В.В. Путина в Крыму обнаруживаются порой в самых неожиданных местах. В колоритном море крымских сувениров много разных маек. На одной из них Путин в кимоно для дзюдо бьет Обаму, и надпись «Наш ответ на санкции США». На другой – Путин и Хрущев, оба с телефонными трубками на разных «концах связи»: «Крым сдал. Крым принял». Или Путин — «Самый вежливый из людей» (ПМА 2016).



Что говорят об «украинских временах»

Основной проблемой Крыма при Украине, по словам большинства наших информантов, было нежелание украинских властей вкладывать какие-либо ресурсы в развитие Крыма и то, что прежние его ресурсы не только не поддерживались и не укреплялись, но разворовывались или попросту уничтожались. Отчаянная борьба за ресурсы в постсоветской Украине, коррумпированность власти, ее связь с олигархическими структурами, предпочтение их интересов интересам общественным, неспособность местной власти защищать простых людей и решать их проблемы, в том числе межэтнические, воровство «на всех уровнях» породили существующие беды крымского общества – таков основной мотив дискурса крымчан об украинском периоде крымской истории: «За 23 года Украина Крыму не сделала ничего хорошего», «Украина Крымом никак не занималась», «Украина Крым не любила» (ПМА 2016).

А теперь ко всему прочему добавилась большая обида на очередную, еще большую несправедливость со стороны Украины, высказываемая жителями Крыма в ответ на ее действия в отношении необходимых для жизнеобеспечения полуострова коммуникаций, функционирование которых было оборвано: «И так была плохая ситуация в Крыму с дорогами и прочим, т.к. Украина ничего не делала. А тут еще лишили Крым нормальной жизни в виде электричества и воды», «Взрыв электричества, блэкаут Крыма – Украина это сделала специально!», «Украина перекопала канал в районе Херсона, который давал воду в Крым», «Нам грозил продуктовый теракт от Украины» и т.д. (ПМА 2016).

Здесь можно сослаться на отчет «Проблемы жителей Крыма»5, опубликованный на сайте Совета по правам человека при Президенте РФ. Там утверждается, что жители Крыма голосовали не столько за присоединение к России, сколько за прекращение, по их словам, «коррупционного беспредела и воровского засилья».

«Кравчук по телевизору говорил: «У нас в стране не ворует вагонами только ленивый». И многие приняли это как установку к действию» (ПМА 2016).

Почти все сетовали на катастрофическое ухудшение экономического состояния края в годы жизни в независимой Украине и связывали это не только с политическими событиями и кризисом первого десятилетия, но и с резким изменением ситуации после «оранжевой революции». Так, крымчане говорили о разочаровании украинскими политическими лидерами, пришедшими во власть после 2004 года: «Мы отупели при «Потрошенко» (sic! – авторы) за последние три года» (ПМА 2016). Именно с их приходом люди связывают усиление коррупции, клановости, непотизма: «А Украине все не везет, все сплошная коррупция», «Ни одного честного прокурора в Керчи не было». Или вот — одна из типичных историй, услышанных нами: «В поселке Лаванда был огромный совхоз, который производил эфирные масла, были роскошные лавандовые поля – маслянистые, душистые. Во Францию отправляли бочку лаванды в обмен на бочку золота. Вот как ценились эфирные масла Крыма! Сейчас все заросло. Украина Крым разорила, все норовят воровать. Этот совхоз был подарен дочери депутата Верховной Рады на свадьбу. Вместо того чтобы производить, они решили зарабатывать, превратили его в гостинично-жилой фонд, который местным жителям не нужен».

Дестабилизация в политической, социальной и хозяйственной сферах в постсоветской Украине привела, как утверждал один наш респондент, владеющий современной публицистической лексикой, к «маргинализации» и «деморализации» гражданского общества. Состояние постсоветской Украины наши информанты характеризовали негативными трансформациями, приведшими к упадку и обесцениванию духовно-нравственных и правовых норм и ценностей. Эти разрушительные процессы в той или иной мере отразились на социальных и гражданских институтах крымского общества: семье, образовании, здравоохранении, воинской службе, бизнесе, политике, государственных и общественных организациях.

Наши респонденты говорили о том, что создались условия превращения населения в духовных и социальных люмпенов, повлекшие за собой формирование системы коррумпированных, нелегитимных взаимоотношений практически во всех сферах жизни и отождествление их с нормой. К примеру, некоторые из них подчеркивали, что уровень их образования и профессиональные навыки практически не влияли на возможность занять ту или иную должность, получить престижные или высокооплачиваемые рабочие места. Все зависело, в первую очередь, от наличия нужных связей и средств. Вопросы медицинского обслуживания, земельных отношений, строительства, взаимоотношения производителей и продавцов, по словам наших собеседников, были сведены к воровству и коррупции. Общество, используя метод «взятка нам поможет», дистанцировалось от решения социальных, экономических и политических проблем Крыма и Украины.

Сами крымские чиновники, не лишенные добросовестных качеств, использовали тот же «входной билет»: «Даже лично я, будучи депутатом, ни в один кабинет без взятки не входил, это даже не взяткой было, а нормой. Сейчас, при России, народ жалуется, потому что вопрос не решишь деньгами, по привычному» (ПМА 2016).

Тот же человек приводит и такой частный эпизод: «Года четыре назад ехал обратно из России от тещи. Пересек границу, в Джанкое останавливают в три часа ночи гайцы. Я спрашиваю: «Тебе сразу депутатское показывать или достаточно водительских прав»? Гаишник: «Депутатское». Показал. Гаишник тут же стал со мной разговаривать уважительнее. Спросил, много ли денег оставил гаишникам по дороге? Я ответил, что нет. – «А за превышение скорости»? – «Да особо не превысишь, камеры везде, старался не нарушать». Гаишник, жалеючи меня: «Ты мне денежку дай, а мы позвоним, и ты прям домчишься до дома, включай 130. Только бумажку аккуратно давай». Я человек с юмором, достаю двумя пальцами (а там темно): «Достаточно аккуратно»? Эта история – норма жизни» (ПМА 2016).

Чиновники, выступавшие за общественные интересы, по словам наших информантов, подчас сами оказывались за решеткой. О драматичном периоде Мисхорского парка и судьбе его последнего директора рассказал нам житель поселка Кореиз (работает водителем такси): «Из 26 гектаров парка не приватизировано всего девять! В период массовой украинизации парка в теплице, дающей весь посевной материал для его нужд, прописывали алкашей, в наследство от которых предприимчивые люди, в том числе с Украины, получали большие участки земли. Чтобы построить большие дома на этих участках, они стали уничтожать вековые деревья. Жители стали возмущаться, тогда эти люди начали «окольцовывать» мешающие деревья – делали вокруг них окоп, подрубали корни, засыпали землей и ждали, когда они засохнут, а затем их вырубали как сухостой. Блошко, последний директор парка при Украине, оказался нормальным мужиком. Пытался что-то делать, восстанавливать. Стал брать деньги на нужды парка с сувенирщиков, которые продают свои колониальные товары, установил им высокие налоги. Обращался в Министерство экологии с предложением установить границы парка, чтобы не допустить их дальнейшего раздербанивания. Это не понравилось представителям частных владений на территории парка. Хитроумным путем директора парка обвинили в коррупции, сфабриковали ложные доказательства, подали в суд за снос якобы введенного им за взятки в эксплуатацию здания на территории парка, хотя на деле никакого здания не было. Я точно знаю, выступал свидетелем на одном их судов. Суды один за другим. Первый был еще при Украине. Один из судов наложил на Блошко штраф в сто двадцать миллионов, это оспаривалось в последующих судах. Дело тянется до сих пор» (там же).

Отвечая на наш вопрос, а есть ли в Крыму те, кто сожалеет о выходе из Украины, тот же информатор, который поведал нам всю вышеизложенную историю, небрежно бросил: «Майданутые есть, но это люди с психологией воров. При Украине они сами воровали и другим давали» (ПМА 2016).

Единственное услышанное нами высказывание резко противоположного характера таково (кстати, это тоже был водитель такси): «Все плохо стало (т.е. при России — авторы). У меня две машины, мотоцикл, дом. При Украине я не таксовал. Все лето плавал, отдыхал, занимался подводной охотой. Сдавал дом. Не работал. И многие не работали, не только я. Москвичи, которые приезжали сюда на лето, чувствовали себя богатыми, а сейчас им все дорого. При Украине ты платил в больнице за койку, но получал лечение. При России бабушку с неинсулиновым диабетом записывают на прием к врачу через три месяца, и взятка не помогает… К врачу вообще не попадешь… Нервы не выдерживают, хочется разобраться… Вот в новостях передают, что уже убили пятерых врачей из больниц, а про сколько случаев еще не передали! И правильно делают, что убивают! … Вот при Украине можно было дать взятку $ 7000 и получить участок четыре сотки. А что сейчас? Все россиянине, все эти родственники из Самары и Краснодара думают, что они просто так приедут и им тут будут участки земли тоже просто так давать. Не будет такого!».

Нельзя не отметить, что подобные рассуждения вряд ли сослужат хорошую службу Украине.

Нам, к сожалению, мало довелось общаться с украинцами. Они, наверное, могли бы существенно выправить «антиукраинский крен» в нашем тексте. Нельзя не учитывать, что люди в современном Крыму не ощущают идеологической свободы. Напротив, у них есть основания проявлять осторожность и даже скрытность, когда они чувствуют, что их высказывания могут быть восприняты как идущие вразрез с преобладающим идеологическим и политическим трендом. Важно, однако, что многие русские люди, негативно высказываясь о политике Украины, ее властях и олигархах, выражали в тоже время глубокую и искреннюю симпатию к тем, кто живет на Украине. Вот слова одной нашей респондентки: «Нам очень близок менталитет украинского народа, но то, что творится там, конечно, не радует, просто до слез обидно и жалко ужасно. То мы всегда радовались: ой, слава Богу, что у нас не Чечня, что у нас не Россия, что наших ребят не возьмут в Чечню. Нет, Чечня фигурально пришла в Украину. Война пришла в Украину, такая беда! Были стрессы колоссальные – Майдан!» (ПМА 2016). Или вот: «Страна была хорошая, да, но ее уже нет и не вернуть…» (там же).

Несомненно, большинство крымских татар, с которыми мы говорили, жалеют о выходе Крыма из состава Украины. Вторят им и некоторые крымчаки. Более всего и тех и других угнетает утрата того, что они называют истинной «свободой» и «демократией». В настоящее время они ощущают себя под идеологическим и политическим «прессингом». Даже те из них, кто готовы признать справедливость многих претензий крымчан к украинским властям, говорят: «Мы 23 года прожили в Украине. Теперь ругать их – это плевать в колодец, из которого пил!» (ПМА 2016).



Что изменилось с «приходом» России

«Присоединение Крыма» или «приход России» воспринимался многими жителями полуострова и как долгожданное воплощение идеи об «общей судьбе», и как закономерное восстановление целостности «великой страны», и как залог того, что скоро будет покончено с упадком и полуостров вернет себе былое процветание. Люди ждали «возрождения Крыма из небытия», причем ждали, что благолепие наступит легко и быстро. А этого не случилось. По крайней мере, так быстро, как об этом мечталось. Мы на что-то надеялись, а сейчас нашу надежду убили. Чувствуем разочарование», «Здесь были какие-то глобальные ожидания. А сейчас, когда видишь, что происходит…», «Может, кто-то специально делает, чтобы хуже было?!» Или так: «А тут опять пришло что-то неизвестное» (ПМА 2016).

Не оправдавшиеся ожидания и даже острые разочарования отняли у России немало симпатий, заметно остудили энтузиазм мартовских дней 2014. А менее горячие головы судят так: «со стороны России был упущен прекрасный момент патриотизма, который был здесь после референдума» (ПМА 2016).

Более всего обескуражила крымчан или даже восстановила их против России казенная, упрямая, «тупая» и неповоротливая бюрократия, от которой за годы жизни в Украине они почти совсем отвыкли.

«В Советское время мы даже столько бумаг не писали, как мы это делаем сейчас, у нас бесконечные бумаги, бумаги, нам учить детей некогда, также как врачам некогда лечить больных, они пишут с утра до ночи»; «Сейчас все занимаются бумаготворчеством, т.е. не работой, а ты только должен заполнять. Я только тем и занимаюсь, что стряпаю отчеты: даю одну бумажку, с меня требуют другую бумажку, третью. Я весь день сижу, только эти отчеты и делаю, новые и новые, новые и новые, а работой не занимаюсь!» Это вызывает «стресс», «душевную боль», «лишает радости». «Ни дом построить, ни землю купить, ни родить, ни похоронить!», «Нужно миллион бумажек собрать, чтобы что-то оформить» (ПМА 2016).

«А похороны! Это же просто геморрой, похороны. Я хоронила в прошлом году маму… Я же чуть не сдвинулась. Похоронить человека – нужно миллион справок собрать…», или: «Умирать – позорище! Умер, скажем, человек в Гурзуфе, документы оформлять — надо ехать в Ялту и все так сложно оформить…» (там же).

А вот в Гурзуфе маленький человек родился на свет: «Год назад я делала ребенку российское свидетельство о рождении. Я пять раз ездила в Ялту. Каждый раз посылали обратно за недостающими документами. Например, за паспортом отца ребенка. Когда привезла, сказали, что надо еще свидетельство о его рождении. Зачем? А что сразу не сказали? И вот когда я в пятый раз поехала, я уже сделала ксерокопии: паспорт и прописка на одном листе, паспорт и прописка на двух листах… Взяла всю свою папку, разложила перед ней веером и говорю: «Выбираем!». Так папины документы, из-за которых меня два раза разворачивали, так и не взяли!» (там же).

Жалуются и работники образовательных учреждений. Нам довелось поговорить со школьными учителями в нескольких населенных пунктах. Все они в один голос говорят о том, что «педагогический коллектив находится в стрессовом состоянии из-за потока бумаг, отчетности, бюрократии», «После Украины новые бумаги для нас, т.е. разные виды и формы отчетов идут по нарастающей: заполнили, сдали, приходит еще больше. Конца не видно», и рассказывают анекдот:

«На какую нагрузку работает преподаватель, на ставку или на две?

 — На полторы.

— А почему?

— На одну ставку есть нечего, а на две – некогда» (там же).

Сотрудники образовательных учреждений высказывают недовольство не только количеством бумажной волокиты, но и количеством ведомств, «матрешек», которые без конца требуют от школ и ВУЗов по существу «все то же самое, но в разных изменяющихся формах, кто-то чуть уже, кто-то чуть шире, кто-то еще шире» (там же).

Здесь не лишним будет оговорить то, что чиновники при новой власти тоже оказались в сложной ситуации, им приходится приспосабливаться к другому законодательству, опыта работы при нем у них нет, и все они боятся ошибиться, поэтому перестраховываются и по собственной инициативе усложняют порядок прохождения различных бюрократических процедур.

Вслед за бюрократизацией люди жалуются на «оптимизацию». «Сейчас мы живем до Нового года – ждем сокращений. Какие-то есть нормы, которые мы не выполняем на 100%. От этого страдает наша зарплата и зависят ставки» — говорят медработники в Гурзуфе. «Вот оно настроение. Мы остались без работы, любимой, на которую положена вся жизнь», «Какое у меня будет отношение к происходящим событиям? Ну и каждого второго спросите, и он расскажет, какое отношение. Потому что беспредел творится! Беспредел!» — говорит сотрудник расформированного музея (там же).

Беспределом некоторые жители Крыма называли и сокращение ставок в учреждениях, и понижение заработной платы, и реорганизацию или закрытие предприятий, и переиндексацию пенсий и стипендий в сторону их снижения, и введение платных услуг в тех сферах, где они раньше были бесплатными, и закрытие некоторых больниц или резкое сокращение «койкомест» в них. Медработники в Гурзуфе говорили: «Больницу закрыли, был стационар на сорок коек, а сейчас восемь коек дневного стационара, смертность выросла, потому что в Ялту или Ливадию не хотят ехать… с каждой реорганизацией зарплаты все меньше…» (ПМА 2016).

«В России очень трудно — говорит сотрудница одного из музеев в Симферополе —. Финансирования нет, это шаг назад. При Украине было лучше, проще, не было конкурсов и тендеров» (там же).

Практически все респонденты сетовали на резкое повышение цен после смены политического статуса Крыма. Мы сами это заметили с первых же дней экспедиции – как в городах, таких как Симферополь, Ялта, Гурзуф, Алупка, так и в сельской местности (исключение, пожалуй, — цены на услуги городского транспорта: стоимость проезда в городском рейсовом автобусе составляла 13-15 рублей).

«Цены очень высокие, — жалуется сельская учительница — Даже в Москве на многие товары цены ниже. Здешние магазины – частные, цены заламывают!». Ей вторит и житель курортного городка на ЮБК: «После перехода в Россию цены очень сильно выросли, и плата за коммунальные услуги регулярно растет, зарплаты опустились ниже прожиточного уровня, пострадали социальная сфера, культурная жизнь и досуг». Сокрушаются люди на ЮБК и о том, что стало гораздо меньше, чем прежде, отдыхающих, а тем, кто все же приезжает в Крым, теперь «не интересны варианты размещения с подселением», более того, они еще «почему-то» заселяются не сразу, а выбирают по принципу «нравится – не нравится» (!).

Возмущаются крымчане и тем, что они фактически лишились возможности выражать свое недовольство открыто, протестовать: «Если раньше при Украине, когда возникало недовольство – была возможность протестовать, мы могли спокойно выйти и перекрыть дорогу, то теперь, попробуй, сунься, все сидят тихо. Всякий протест подавляется». Или: «При Украине было трудно. Гораздо хуже, чем сегодня. Когда пришла Россия, была надежда, что скоро все должно стать лучше. Тогда было это чувство настоящей надежды. Сегодня такой надежды нет. При Украине мы не были подвержены такому тотальному контролю, как при России. И в итоге весь наш духовный трепет стихает под гнетом того, что нас всячески стараются сделать пассивными и деполитизированными людьми. Пытаются нас разобщить, ведь солидарность опасна» (там же).

Недовольны многие жители Крыма, в особенности крымские татары, и тем, что средства массовой информации, по их мнению, не отражают ни реальных настроений граждан, ни реальной ситуации края: «Откройте страницы не какой-нибудь беллетристики, как журнал «Лиза», а откройте журнал, связанный с политикой, или посмотрите наши новости. Ведь кругом одна ложь, и то, что делается – ложь. Сейчас все, что делается у нас в Крыму – это одна ложь кругом!», «Чушь стали говорить! Сплошные вымыслы! Реальной информации никто не освещает! Все надуманно!» (там же).

Осуждается и негласная, но весьма последовательная, как считают некоторые люди, «деукраинизация» Крыма. «Даже песни украинские детям на праздниках петь не разрешают, мы готовили песню украинскую для выступления нашего ансамбля, — говорит учительница пения в музыкальной школе (ЮБК), — так ее вычеркнули из программы…Это что такое? Что у нас в России, видите, я уже даже говорю у нас в России, нет украинцев? В Крыму их 22%». А они подстраховываются: «Не будем дразнить гусей». Получается извечное русское: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет» (ПМА 2016).

Но можно услышать и совершенно противоположное: «Мне все нравится. Меня все устраивает. При России больницы стали лучше. При Украине надо было за койку платить. При России тебя красной икрой кормят. Дороги стали делать. Их не делали со времен СССР. Другое дело, что Россия тут все еще лет двадцать будет в порядок приводить. Но Украина здесь ничего не делала, только эксплуатировала все то, что при СССР было сделано»; или: «Приход России всецело одобряю. Все налаживается, инфраструктура меняется».

Отдельные люди стремились судить взвешенно, избегать крайностей: «Мы все прекрасно понимали, что будет тяжело, что это не так просто все», «Когда идет перестройка – все меняется, все наобум, но надо потерпеть…».

В разговорах нередко упоминалось, что, не получив результатов от обращений к местным властям, люди пишут письма Путину в надежде на быстрое и справедливое решение наболевших вопросов. Чаще всего ответы-отписки на письма присылают те же местные крымские власти, но случается, что нужные решения все-таки принимаются: консультацию «Детство» перевели из Гурзуфа в Ялту, матери стали писать письма, звонили Аксенову, обратились к Путину – добились, что вернули.

Некоторые люди признавали, что многое не может нравиться, что изменения к лучшему наступают лишь очень медленно, но, в то же время, напоминали, что в ряде экстремальных ситуаций помощь от России приходила оперативно, экстренно и кардинально. Приводили примеры: «Украина перекрыла воду – Россия набурила кучу скважин; Украина обрезала электричество. Здесь у нас (в Лучистом — авторы) даже газовые котлы не работали. Замерзали мы. Генераторов понавезли, всё — как вечер — кругом начинало жужжать, прошло совсем немного времени, и Россия под водой протянула к Керчи провода, вот электричество и пошло на весь полуостров. Все коммуникации переложили очень быстро, аккуратно, без ограничений для нормальной жизни местного населения. Россия делает все возможное и невозможное, чтобы восстановить Крым. Ну, конечно, не все сразу. Я сам писал на имя Путина обращение, потому что ехал по дороге за мусоровозом, из которого разлетается мусор. А что в законодательстве РФ написано? – что все машины-мусоровозы должны быть закрыты тентом! И мне пришла отписка из Алушты — то есть мое обращение спустили из Москвы местным властям. Мне это тоже не нравится. Но прошло два года, все машины заменили на новые, с тентами. Все это пришло от России, они не в Крыму произведены! Это тактика, а надо смотреть на стратегию. Вы подождите, все не сразу!» (ПМА 2016).

Или еще такой возглас: «Надо мыслить стратегически! Дайте же России время!»

И ехидный шепот на базаре: «Россия сейчас все тут сделает, приведет в порядок, а потом Украина опять себе Крым заберет, вот тогда и цены станут нормальными» (ПМА 2016).



Остров Крым

Разъезжая по Крыму в 2016, мы не раз вспоминали знаменитый роман Василия Аксенова «Остров Крым», его название — это гениальное прозрение. Крымчане постоянно подчеркивают, что существуют множественные отличия между жизнью на «большой земле», «материковой России» и их жизнью на полуострове. Нередко сопоставляют Крым с островом, отгороженным различными преградами от внешнего мира: «В Крыму – как на острове. А у вас там – на материке…» (ПМА 2016), имея в виду свое пограничное положение военно-морского форпоста и, тем самым, не только указывая на то, что условия жизни на полуострове отличаются от условий жизни «на материке», но и подчеркивая свое восприятие изолированности и замкнутости республики — как особой сложившейся политической, экономической и социокультурной системы: «Крым всегда был специфическим регионом», «Крым – он такой, всегда идет с опозданием», «Есть Российская Армия – где на материке служат, а есть крымская – со своей спецификой» (там же).

Некоторые наши собеседники, быть может, оговариваясь или по старой привычке, называли материком Украину, а не Россию. Один из информантов рассуждал о том, что по аналогии со «спальными штатами» США, такими как Каролина и Джорджия, «Крым тоже можно назвать спальным регионом, где инфраструктура развита на уровне необходимого жизнеобеспечения, но не существует каких либо возможностей для высшего развития» (ПМА 2016).

Особенно остро обособленность Крыма выражается в пресловутой бюрократической системе: «Самое интересное, что у нас даже не российские законы – у нас крымские законы. Они (крымские чиновники — авторы) сами их придумывают», «Россия принимает закон, наши – подзакон», «И бумажка на бумажке, к этой бумажке – еще бумажка», «Они сами еще не знают, что им надо» (там же).

Приведем одну иллюстрацию: «Я вам расскажу пример, чтобы было понятно. Есть в России такой закон «О ветеранах». Наши посмотрели этот закон, написали закон о наших ветеранах. Если есть стаж, допустим, 34 года, — ты едешь в соцстрах, представляешь справки, тебе делают доплату в 500 рублей каждый месяц. Ты уже ветеран. И вот все хлынули оформлять эти 500 рублей. Очереди километровые. Остальные думают, что когда очереди не будет, тогда все и оформим. Потом кто-то из наших решает все же посмотреть закон Российской Федерации «О ветеранах». В законе прописано, что право на доплату имеют люди, у которых есть государственные награды, у которых есть грамоты, поощрения. И когда наши чиновники увидели этот закон, то задумались: «А что ж нам делать? Мы ж уже свой закон приняли». Бац! Отменили. Сделали поправку. Так зачем вы принимаете закон, когда вы закон, который наверху, не изучили как следует? И такого очень много!» (ПМА 2016).

В настоящее время уже никакой очереди нет, так как мало у кого из крымчан есть государственные награды. Успевшие оформить доплаты получают 500 рублей. На вопрос, не заберут ли эти надбавки, сотрудники соцстраха отвечают «наверное, не заберут». Крымчане же думают, что «наверное–таки заберут, потому что это неправильно», но радуются, что пока еще эти 500 рублей получают.

Некоторые высказывания характеризуют то, что, по мнению их авторов, настоящего объединения Крыма с Россией еще не произошло: «Такое ощущение, что Крым никакой России не подчиняется. Мы тут царьки» (ПМА 2016).

Многие респонденты делали акцент на том, что Россия пришла в Крым лишь формально, что, по большому счету, люди у власти на «острове» остались прежними, а вместе с ними в регионе существуют все те же коррупция, клановость, непотизм: «Что поменялось? У нас власть-то та же осталась. Те же люди» (ПМА 2016). На вопрос, какое объяснение можно дать этому факту, отвечали так: «Мы это объясняем очень просто. Наше крымское руководство, которое было при Украине с флагом «Партии регионов», эти люди все остались при власти. Они же раздербанили все при Украине, и никто своего ведь не отдал. Никто не национализировал ни один свой объект. Да, покричали про Коломойского. А больше ни у кого не забрали. Ни у кого не забрали, а если заберут – передадут другому. Оно так и будет. Понимаете? И эти люди гребут под себя. И грабят дальше. Потому что их боятся тронуть, наверное, со стороны России. Потому что тронем – мало ли что тут? Но бояться не надо!» (там же).

Крымчане сетуют, что в социальной сфере изменений нет, наоборот, становится хуже, ведь своих аппетитов никто не унял: «На самом деле, те деньги, что Россия сюда вкладывает, все равно до нас не доходят» (ПМА 2016). Так, нам рассказывали, что недобросовестные начальники, чтобы украсть деньги, придумали лазейку, по которой от зарплат будто бы идут отчисления на строительство Крымского моста, призванного соединить «материк» с «островом». Рассказывали о том, что нанятые на строительство дороги, ведущей к селу Лучистое, субподрядчики своровали восемь миллионов рублей, и что суд идет уже два года, а дороги все нет: «Стыда не оберешься! До сих пор щеки краснеют от мысли, как подвели Россию, своровав эти деньги. У России и так куча проблем из-за Крыма» (там же).

«Власть боится потерять власть… Россия, конечно, пришла в Крым… Но все устроено так, что управляющие системой и ресурсами остались старые. Их не тронули» (ПМА 2016).

А кто-то из наших информантов высказывался и в духе того, что геополитическая экспансия России его страшит и совсем не привлекает: «Я вот как в том фильме, я боюсь, чтоб Россия везде не была просто» (ПМА 2016). Характерно и другое высказывание о России: «Я вот пожил-поработал в Москве два года, вернулся в Крым… И думаю, что Россия — это страна, которую гораздо легче любить на расстоянии» (там же).

Однако и сам Крым не воспринимается нашими респондентами однородно. Существующие отличия условно можно разделить на несколько сюжетов.

К примеру, существует внутрикрымское противопоставление «весь Крым» — «Севастополь». Так, если, по словам одного нашего информанта, Севастополь, который и в постсоветское время был «русским городом» (ПМА 2016), резко контрастировал с остальным Крымом в положительном смысле («во всем Крыму было плохо, а там хорошо, крымчане ездили в Севастополь и всегда завидовали»), то, по словам другой нашей информантки (она «с материка»), Севастополь теперь контрастирует с остальным Крымом в противоположном смысле: он как Москва, где много приезжих, нет дорог, указателей, все разбито и вовсе «напоминает Россию времен разрухи, межвременья» (там же). Такой резкий отрицательный контраст Севастополя с Крымом, его жемчужиной Ялтой и «столичным» Симферополем подчеркивали и другие информанты «с материка», бывавшие в городе особого назначения в 1970-е, 1980-е и 1990-е гг.

Южный берег Крыма и Симферополь нередко противопоставляются остальным районам Крыма как относительно благополучные, как районы, где всегда можно заработать и хорошо провести время: «В степном Крыму работы нет. Все пьют. Гибнут от алкоголя. На Южном берегу работать можно в сфере обслуживания», «В Советске люди, которые с утра до вечера в потах работают, не получают нормальную зарплату, самое максимум, даже со всеми там надбавками, это 7000 рублей! А самым шиком, самой высокой зарплатой, считается 10000 рублей», «В Симферополе навалом общепитов всяких, кальянных: действительно есть, где работать, но не все туда хотят. Но что же – с высшим образованием работать официанточкой? Хотя в некоторых заведениях получают по 50-60 тысяч» (ПМА 2016).

Можно услышать и противопоставления Симферополя — как центра и столицы республики — и Южного берега – как периферии: «Помощь исходила для тех, кто был в центре, в Симферополе. А Южный берег для Крыма был всегда как Земля Санникова, неизведанная, непонятная, что это такое…» (ПМА 2016).

Самым неожиданным для нас оказалось резкое противопоставление Ялты «столичному» Симферополю. Так, молодые студенты, магистранты, считают население Ялты (т.е. Южного берега Крыма – авторы) «провинциалами, чаяния которых дальше Симферополя не простираются».

Жители ЮБК рассказали о том, что Гурзуф всегда был излюбленным местом москвичей. По сей день даже существует традиция, которая не ушла со временем: 5 августа москвичи устраивают Новый год в Гурзуфе. Ялта же всегда больше притягивала петербуржцев. А потому в Гурзуфе сложилась своеобразная «московская аура», а в Ялте «питерская», потому как «московское культурное сообщество отличается от питерского культурного сообщества, это совершенно разные люди, и совершенно разное отношение к жизни» (ПМА 2016 ). Современные гурзуфские школьники противопоставляют школы своего поселка школе Артека: «она похожа на Хогвартс! (Академия Чародейства и Волшебства «Хогвартс» - вымышленное учебное заведение волшебников из вселенной «Гарри Поттера» - авторы). Там высокая школа гуманитарных знаний» (ПМА 2016).

Вообще, почти «весь Южный берег вынужден» и жители предгорных поселков «вынуждены» постоянно ездить в Ялту и другие города побережья для решения разнообразных насущных вопросов: «Возят своих детей учиться в Алушту (из Лучистого – авторы)»; взрослые ездят туда работать: «В отношении работы у нас сложно, в основном ездят в Алушту»; получать необходимое лечение: «Медицинское обслуживание только в Алуште», «Госпитализация – в Ялту», «На ЭМРТ надо ехать в Ялту. Далеко (из Алупки – авторы) ехать смотреть кино: «Кинотеатры после России в поселке закрыли – надо ехать в Ялту. А последний автобус в 20.00, на сеансы вечерние не съездишь»; проводить досуг: «Досуг? У кого огород – в огороде. Молодые в Ялту могут съездить, но с такой зарплатой нечасто можем себе позволить. Молодежь по домам сидит» (ПМА 2016).

Степной Крым нередко противопоставляется ЮБК как регион, в котором проживает много крымских татар и других этнических репатриантов: «В Азовске (степной Крым – авторы) у нас для них есть вообще все (в том числе и преподавание крымско-татарского языка в школе – О.А.), это здесь (на ЮБК – О.А.) их очень мало» (ПМА 2016).

Крымчане нередко рассуждают о том, что происходит не в конкретном государстве, «на материке» (на Украине или в России), а здесь, в реальном месте, острове-полуострове (в Крыму): «Многие районы, к примеру, Бахчисарай, живут по законам «а-ля 90-е», и многие вопросы по бизнесу до сих пор (вы вдумайтесь, в XXI веке в Крыму!) напрямую решаются силой! И это происходит у нас на глазах»; «На севере Крыма у нас очень большие проблемы»; «В степном Крыму разорены все предприятия, у нас в поселке было три завода, ничего осталось»; «Мы были вынуждены уехать на Южный берег. В родном городе работы не было. Степной Крым страдает жуткой безработицей, там вообще делать нечего, там кроме пьянки делать нечего. Я похоронила мужа, всех его друзей, потому что там делать нечего. Там все гибнут от одного – от алкоголя»; «Закончится бархатный сезон, и весь Кореиз во главе со мной уйдет в запой на всю зиму. Мужчины здесь по-страшному пьют. И женщины тоже. От безделья. А раньше у людей зимой в Крыму (на ЮБК – авторы) работа была. В основном в санаториях, конечно, но была. А летом мы жилье сдаем, тем и живем».

В упомянутом выше романе В. Аксенова «Остров Крым» крымчане могут свободно передвигаться, имея «в кармане американские, английские, швейцарские паспорта». Настоящие же жители полуострова ощущают не только экономическую изоляцию и ресурсную депривацию: «Мы живем в Крыму. У нас санкции» (ПМА 2016), но и испытывают ограничения в перемещениях: «На физическом плане я ощущаю этот забор вокруг себя, колпак, т.е. я никуда не могу выехать» (там же).

Условно эти ограничения можно разделить на две категории. Первая – выезд в страны Европы: «Теперь говорят, что с нашим паспортом мы никуда не вылетим»; вторая – пересечение границ с Украиной: «В сторону Украины ехать – там целая проблема, если на машине поехать, еще и машину арестуют. Мы же все номера поменяли» (там же).

С грустью и большой тоской крымчане, молодые и старые, вспоминают те времена, когда «можно было без границ». Об этом говорят все: и русские, и украинцы, и крымские татары.

Некоторые наши собеседники говорили о том, что до сих пор не решаются получить российский заграничный паспорт, ведь его «надо оформлять, а все мы живем с двумя паспортами, отечественным и украинским заграном» (ПМА 2016). Объясняют так: «По российскому паспорту, выданному в Крыму, никуда за границу тебя не пустят, так как Крым под санкциями. По этой причине многие сохраняют украинские паспорта тоже, хотя у них скоро уже выйдет срок действия». Нашлись, правда, и такие: «У нас есть украинские загранпаспорта, мы их получили уже после референдума, кстати» (там же).

О том, существуют ли ограничения для заграничных путешествий жителей Крыма — в частности, по странам шенгенской зоны — на самом деле, или же это просто страхи, мы достоверно судить не можем. Однако бытует убеждение, что заявления на визы от резидентов Крыма необходимо подавать в консульства и визовые центры на территории Украины, а не России, так как «Евросоюз не признает нелегальную аннексию Крыма Российской Федерацией» (там же).

Есть и такое обстоятельство: авиаперелеты в страны Европы или Азии из Украины гораздо дешевле, чем из России. Так, к примеру, у нескольких наших респондентов из крымских татар дети или внуки живут в Турции. Если надо их навестить, едут на Украину, а оттуда летят в Турцию. Отмечают, что это в два-три раза дешевле, чем из России, и потому видят удобство в обладании двумя паспортами: общегражданским российским и заграничным украинским.

О сложностях, сопряженных с поездками на Украину, говорят не только люди, но и рекламные доски, фонарные столбы, заборы, лавки, любые доступные вертикальные и горизонтальные поверхности, заклеенные не только объявлениями о сдающемся жилье или продающихся домах, но и предлагающие содействие в «переездах без пеших переходов» — в различные города Украины, Донецкую и Луганскую народные республики. «Нам, например, нужно в Южноукраинск попасть. Это на каких-то микроавтобусах надо туда добираться, какими-то путями жуткими» — сетует пара наших респондентов.

Люди изобретательны и в очередной раз придумали рискованную схему, с помощью которой все же можно обойти систему: «На крымской границе мы показываем российский паспорт, переходим туда, на Украине мы показываем украинский паспорт и едем спокойно». Но вот с обратным переходом границы не все так просто: «там тоже сейчас сложно»; «как бы не закрыли нам эту дорогу» (там же).

И на